Иэн Бэнкс
Умм, или Исида среди Неспасенных

Аннотация 

Впервые на русском – очередная трагикомическая эпопея знаменитого шотландца. Юная Исида Умм умеет играть на органе, но никогда не слышала ни радио, ни магнитофона, ни проигрывателя компакт‑дисков. Она умеет лечить наложением рук, но никогда не разговаривала по телефону. Она родилась 29 февраля, а значит, принадлежит к Богоизбранным.
Но однажды глава их секты ставит перед Исидой непростую задачу; отправиться в Вавилондон и отыскать в этой пучине разврата кузину Мораг, всемирно известную исполнительницу на баритоне. Ведь близится устраиваемый раз в четыре года Праздник любви, и кузина Мораг должна сыграть на нем главную роль.
И вот Исида отправляется в путь – на самодельной лодочке из автомобильной покрышки, с верной Сидячей доской и пузырьком волшебного бальзама жлоньиц. Она еще не догадывается, какие потрясения ждут ее впереди и какие подковерные игры происходят у нее за спиной…

Акробатическое воображение, саркастическая ирония, острая злободневность… Если в «Осиной Фабрике» Бэнкс препарировал современный готический триллер, а в «Вороньей дороге» – семейную сагу, теперь под его обстрел попадают тоталитарные секты.
The Times 
Бэнкс – мастер двух редких трюков: он умудряется сочетать сюжетную динамику с лиричным, отточенным литературным языком, а наблюдательность социального реалиста – с безудержным полетом готической фантазии.
TLS 
Наряду с Мартином Эмисом и Яном Макъюэном Бэнкс занимает место в авангарде нового британского романа.
Booklist 
Свой коронный прием – смех сквозь слезы – Бэнкс отточил до совершенства.
Scotland on Sunday 
Бэнкс – это феномен… Такое ощущение, что в США подобные вещи запрещены законом.
Уильям Гибсон 

Иэн Бэнкс
Умм, или Исида среди Неспасенных

Глава 1

Я сидела у себя в комнате и читала.
В очередной раз перевернула страницу. Короткий шорох нарушил вечернюю тишину, и дрожащий отблеск свечи упал на изогнутый лист. Ни с того ни с сего у меня закружилась голова, и пальцы явственно ощутили, как от грубовато‑шершавой, тонкой бумаги сквозь мою кожу проникают какие‑то мощные токи, дурманящие сознание. На миг я будто лишилась рассудка, и в памяти, на фоне минувшего, возникла непрошеная картина самого первого совершенного мною Исцеления.
Дело было жарким летом, в один из тех душных, неподвижных дней, когда легкие тучки, накрывшие равнину и отдаленные холмы, того и гляди разразятся громом, а от каменных стен и голых утесов вот‑вот повеет ласковым прогретым воздухом – стоит только подойти поближе. Мы с моим родным братом Алланом заигрались на опасном удалении от фермы и в столь же опасной близости от шоссе: выслеживали кроликов на полях и рыскали по кустам в поисках птичьих гнезд, но все без толку. Мне тогда стукнуло пять лет, Аллану – семь.
В тот день нам и попалась на глаза эта лисица: она лежала в свежескошенной траве под живой изгородью, тянувшейся вдоль раскаленного солнцем асфальта, по которому неслись легковые машины и тяжелые грузовики.
Зверек не двигался; на мордочке запеклась кровь. Аллан ткнул палкой в рыжий бок и заявил, что лиса давно сдохла, а я все смотрела, смотрела, смотрела – и убеждалась: она еще оживет. Сделав шаг вперед, я нагнулась, подняла ее с земли, прижала к груди и зарылась носом в мех.
Аллан брезгливо фыркнул: всякий знает, что у лисиц полно блох.
Но я чувствовала токи жизни, которые пронизывали и меня, и этого зверька. Во мне росло какое‑то напряжение, ничем не напоминавшее сдерживаемую злость: оно проклюнулось, пустило ростки, зацвело, а потом хлынуло наружу, сверкнув ослепительным лучом бытия.
Животное вздохнуло и шевельнулось у меня в руках.
Через мгновение лиса уже заворочалась, и я опустила ее на прежнее место; она поднялась на ослабевшие лапы, вздрогнула и, с трудом ворочая головой, огляделась. При виде Аллана рыжая тявкнула и тотчас одним прыжком скрылась в канаве под живой изгородью.
Аллан, готовый зареветь (даром что мальчишка, да еще на два года меня старше), в ужасе вытаращил глаза. На скулах, под ушами задергались мышцы. Выронив палку, мой брат с дикими воплями бросился по колючей стерне в сторону фермы.
Я осталась одна – в неописуемом восторге.
Позже, много позже, оглядываясь на тот яркий миг детства с высоты более зрелого возраста, я во всех подробностях (так мне казалось) припомнила поднятую из травы лисицу и в тревоге задумалась: если мне присущ такой Дар, действует ли он на расстоянии?
…Головокружение отступило, перевернутая страница ровно улеглась на прочитанную. Дар памяти, который доступен всем и, конечно же, действует на расстоянии, вернул меня к настоящему и, хотя тогда это было мне невдомек, положил начало моей собственной истории.
Пора представиться: мое имя – Исида. Обычно меня называют Айсис или просто Ай. Я – ласкентарианка.

***

Начну по порядку – с того дня, когда мой дед Сальвадор, наш Основатель и Блюститель, получил письмо, давшее толчок разнообразным событиям, о которых я собираюсь здесь рассказать: это был первый день мая тысяча девятьсот девяносто пятого года, и все члены нашего Ордена уже вовсю готовились к Празднику любви, приходившемуся на конец месяца. Праздник этот, отмечаемый раз в четыре года, был чреват – для меня одной – особыми последствиями, которые не давали мне покоя; по этой причине я испытывала только облегчение и совершенно не печалилась оттого, что мне предстояло выйти за пределы Общины и совершить еженедельный поход в Данблейн, точнее, в тамошний собор, известный своим органом фирмы «Флентроп».
Наша обитель находится в излучине реки Форт, в нескольких милях от города Стерлинга, выше по течению. Река, возникающая из слияния мелких ручьев у самого Аберфойла, петляет, будто коричневый шнурок, случайно оброненный Создателем на древние пойменные земли, образующие восточный бок узкой шотландской талии. Русло изгибается и вьется в причудливых ужимках, то поворачивает назад, то рвется в сторону, соединяя низину Гарганнок на юге с длинной безымянной грядой приземистых, поименованных по отдельности холмов на севере (мне милее всего возвышенность Слаймабэк – одно название как звучит!); река, постепенно расширяясь, протекает через Стерлинг и змеится дальше, до Аллоа, где становится полноводной, как море.
В наших краях река достигает изрядной глубины, но не подвержена действию приливов; когда нет дождей, течение ровное; вода частенько становится илистой, но русло при всем том неширокое – любой мальчишка добросит камень с одного скользкого, заросшего тростником берега до другого.
Возвышенный мыс, на котором мы живем, зовется Верхне‑Пасхальное Закланье. Особняк, сооруженный в викторианскую эпоху, фермерский дом, сложенный еще раньше, надворные постройки, сараи, навесы и оранжереи, а также многочисленная заброшенная техника, в которой при необходимости можно устроить спальню, склад или парник, – все это хозяйство размещается на одной половине из пятидесяти с лишним акров, ограниченных речной излучиной; вторую половину занимают два выпаса для коз, обнесенный стеной яблоневый сад, сосновый лес, лиственная роща, а на самом берегу, где старинное имение спускается к воде, среди илистых впадин привольно разрослись травы, кусты, камыши и гигантский бурьян.
В Общину можно попасть с южной стороны, по железному арочному мосту, на двух главных опорах которого просматривается неопознанный герб и дата: 1890. Когда‑то по мосту свободно ездил трактор (сама видела фотографии), но теперь деревянное перекрытие сильно прогнило, а кое‑где сквозь изъеденные балки даже виднеются бурые водовороты. Узкий настил из грубо сколоченных досок служит пешеходной дорожкой. По другую сторону моста, как раз напротив Общины, стоит на высоком берегу, в окружении стайки платанов, небольшой дом с башенкой – там проживает мистер Вудбин с дочерью Софи. Мистер Вудбин работает у нас садовником, но дом принадлежит ему на правах собственности: поместье Верхне‑Пасхальное Закланье было даровано моему деду и в его лице всей Общине покойной женой мистера Вудбина, с той лишь оговоркой, что дом с башенкой сохраняется за дарительницей и ее наследниками. Шутки ради я величаю Софи укротительницей львов, хотя официально ее должность называется «смотритель». Работает она в сафари‑парке, расположенном в нескольких милях за полями, недалеко от Доуна.
За домом Вудбинов петляет среди зарослей никчемная подъездная аллея. Ее охраняют высокие, накрепко скованные ржавчиной ворота, у которых, на покрытой гравием полукруглой площадке, Софи оставляет свой «моррис‑майнор», когда приезжает домой; здесь же паркуется почтальон, доставляющий корреспонденцию. На подъездную аллею можно попасть через неприметную калитку сбоку от ворот.
С северной стороны, где шнурок извилистого речного русла почти смыкается сам с собой, пригорок сбегает к заброшенной железнодорожной ветке Драймен‑Бридж‑оф‑Аллан, а там стена буйных зарослей отделяет нас от главной части общинных угодий – ровного лоскутного одеяла плодородных орошаемых земель площадью в две тысячи акров. Через железнодорожное полотно перекинут шаткий пешеходный мостик, оставшийся с прежних времен; мой путь к собору в то солнечно‑туманное утро понедельника предстояло начать именно здесь, но перво‑наперво полагалось совершить утреннюю трапезу.

***

Средоточием нашей мирской жизни служит длинный деревянный стол в кухонной пристройке старого фермерского дома, где в печи полыхает открытое пламя – вечный огонь домашнего очага. Печка темным пятном прикорнула в углу, как старая сонливая собака, от которой исходит тепло и уютный запах псины. В это время года кухня по утрам освещается трепетными солнечными лучами, проникающими сквозь широкие окна пристройки; здесь толчется масса народу – мне даже пришлось перешагнуть через Тэма и Венеру, которые устроились с игрушечным деревянным паровозиком прямо у порога. Стоило мне войти, как они подняли головы.
– Светлейшая Айсис! – напевно выговорил Тэм.
– Ветлейся Ай‑Сись! – пролепетала младшая.
– Брат Тэм, сестра Венера, – приветствовала я малышей, кивая им с преувеличенной торжественностью.
Они смущенно захихикали, а потом вернулись к игре.
Брат Венеры, Питер, спорил со свой матерью, сестрой Фионой, выясняя, не сегодня ли банный день. Они тоже на время прервались, чтобы со мной поздороваться. С порога двери, ведущей во двор, мне кивнул брат Роберт, который раскуривал трубку, перед тем как пойти в конюшню, цокая подбитыми сапогами по каменным плитам. Вокруг стола с визгом и воплями носились Клио с Флорой: Клио вооружилась деревянным половником и пыталась догнать старшую сестру, а следом, выпучив глаза и свесив длинный розовый язык, трусил наш колли по кличке Матрос. («Дочки…» – пыталась урезонить девочек их мать, Гея, и даже оторвалась от шитья праздничных флажков, но при моем появлении не забыла пожелать мне доброго утра. Самая младшая из ее дочерей, Талия, стояла тут же, на лавке, что‑то лопотала и хлопала в ладошки, глядя на расшалившихся сестер.) Девчонки с криком бежали прямо на меня, пес перебирал лапами по кафельным плитам, и я попятилась к теплой металлической печке, выкрашенной в черный цвет.
По замыслу печь была рассчитана на твердое топливо, но теперь топится метаном, который поступает из баллонов, скрытых под землей во дворе. Если огонь с подвешенным сверху гигантским закопченным чайником – это наша неугасимая святыня, то печь – алтарь. Так повелось, что за печью следит моя двоюродная тетка по имени Каллиопа (свои зовут ее Калли) – смуглая, крепко сбитая, глуповатая с виду женщина; у нее сумрачные черные брови и стянутый на затылке сноп не тронутых сединой, черных как смоль волос, хотя ей уже стукнуло сорок четыре. У Калли чисто азиатская внешность: можно подумать, ей не достались европеоидные гены моего деда.
– Гайя‑Мари, – обратилась она ко мне, подняв голову от стола. (Калли всегда называет меня по первой части моего полного имени.)
По доске так и сновал ее начищенный до блеска нож для овощей. Калли выбралась из‑за стола и поцеловала протянутую мной руку, но тут же нахмурилась, заметив, дорожную куртку и шляпу.
– Никак уже понедельник? – Качая головой, она вернулась на лавку.
– Конечно, – подтвердила я, опуская шляпу на стол, и положила себе порцию каши из чугунка.
– Сестра Эрин уже позавтракала, Гайя‑Мари. – Калли продолжала крошить овощи. – Просила передать, что тебя вызывает Основатель.
– Понятно, – сказала я. – Спасибо.
Сестра Анна, которая дежурила за завтраком, оставила решетку для тостов над огнем и стала хлопотать вокруг меня: полила кашу ложечкой меда, проследила, чтобы мне достались два поджаренных ломтика хлеба с маслом и сыром, и мгновенно подала крепкий чай. Я поблагодарила и присела рядом с Касси. Напротив сидел ее брат‑близнец, Пол. Они расшифровывали кривую телефонных разговоров.
Эти видные собой близнецы – старшие дети Калли; от матери они унаследовали восточную смуглость, а от отца, которого зовут брат Джеймс (он приходится мне дядей; в последние годы миссионерствует в Америке), – саксонские черты лица. Мы с близнецами ровесники, нам по девятнадцать лет. Когда я села, они тут же вскочили. Торопливо дожевав хлеб с маслом, оба сказали: «Доброе утро» – и возобновили свое занятие: развернули внушительную распечатку, вынутую из самописца, и стали подсчитывать на графике пики, преобразовывать их в точки‑тире и группировать так, чтобы получались буквы.
График обычно приносит кто‑нибудь из детей: они каждый вечер бегают за ним к Вудбинам. На протяжении нескольких лет это было моей обязанностью: как‑никак близнецы на полгода старше, и хотя я – Богоизбранница, меня воспитали надлежащим образом, в строгости и благочестии, а также приучили к смирению, заставляя выполнять несложные повседневные дела.
С наслаждением вспоминаю, как я ходила за этой распечаткой. Конечно, в ненастную погоду тащиться через железный мост – радости мало, особенно в непроглядную зимнюю тьму, с раскачивающимся на ветру фонарем в руке, да еще когда под ногами гнилые доски, а внизу – черная река; зато у Вудбинов меня обычно ждала награда в виде чашки чая с конфетой или печеньем. Посещение их дома само по себе было сказкой: в каждом углу горели яркие электрические лампочки, а старенькая радиола наполняла гостиную звуками радиопередач или музыкальных записей (кстати, мистер Вудбин, который, так сказать, сочувствует нам в вопросах веры, принципиально не покупает телевизор – здесь он идет навстречу моему деду, который не приемлет напичканный электроникой мир).
Мне всегда наказывали не задерживаться у них в доме, но, как и все прочие, кого посылали за распечаткой, я не могла противиться соблазну: каждый раз меня тянуло войти в этот яркий, заманчивый свет и послушать незнакомую, далекую музыку, разрываясь от смешанного чувства неловкости и завороженности, которое охватывает молодых ласкентарианцев при встрече с современной техникой. Кстати, именно здесь я познакомилась с Софи Вудбин, которая стала, можно сказать, моей лучшей подругой (даже более близкой, чем кузина Мораг), хотя живет среди Слабых Духом и принадлежит, как выражается мой дед, к «полуспасенным».
Касси отчеркнула следующую группу сигналов и взглянула на высокие часы, задвинутые в угол.
Почти шесть утра. Если в распечатке не обнаружится ничего срочного, брат Малькольм вот‑вот призовет близнецов на поле, где уже трудилось человек двенадцать членов нашего Ордена. В дальнем конце стола сгрудились первоклашки: они с набитыми ртами списывали друг у друга домашнее задание, чтобы управиться к тому времени, когда придется, по звонку брата Калума, бежать в особняк на уроки. Ребята постарше, думаю, еще спали: до автобуса, который отвозил их в Киллеарн, в гимназию «Герхардт», оставалось целых полтора часа. Астар, родная сестра Калли, по обязанности следила, чтобы каждый застелил постель и сдал белье в стирку, а ее сын Индра в такое время обычно занимался водопроводными или столярными работами, если не присматривал за брожением праздничного эля, который дозревал в пропахшей хмелем пивоварне – это сарай за изгородью, куда упирается западный угол двора. Мой старший брат Аллан почти наверняка уже сидел в общинной конторе, также разместившейся в особняке, – занимался бухгалтерией фермерского хозяйства и поручал сестре Бернадетте и сестре Аманде отпечатать письма.
По окончании завтрака я отдала посуду брату Джайлсу, который дежурил по кухне, сказала всем общее «до свидания» (сестра Анна опять засуетилась и стала совать мне в карман яблоко и два куска пакоры с хаггисом, завернутых в вощеную бумагу) и направилась через двор к особняку. Утренняя дымка почти рассеялась и не застила голубое небо. Из прачечной валил пар; сестра Вероника, тащившая на бедре тяжелую корзину с бельем, окликнула меня и помахала рукой. Я помахала в ответ ей, а заодно и брату Артуру, который держал одну из наших лошадей клейдесдальской породы, пока брат Роберт и брат Роберт Б. прилаживали упряжь.
Мужчины подозвали меня взглянуть на конягу. Этот тяжеловоз‑клейдесдаль по прозванию Дабби отличается уникальной статью и столь же уникальной ленью. Два Роберта опасались, что конь захромал, но не были уверены.
У меня есть подход к зверью, равно как и к людям, и если можно говорить о том, что в Общине на меня возложены хоть какие‑то обязанности, то они состоят в исцелении некоторых болячек, увечий и недугов – как у четвероногих, так и у двуногих.
Мы распрягли коня и немного поводили по кругу; я похлопала его по бокам, взяла в ладони крупную морду, потерлась щекой, поговорила; из черно‑розовых ноздрей на меня пахнуло сладковатым запахом сена. В конце концов Дабби кивнул, высвободился и задрал голову, оглядываясь вокруг.
– Как огурчик! – засмеялась я и поспешила в особняк.
Это, конечно, очень громкое название для того жилища, что поставил на месте старого дома отец мистера Вудбина в начале прошлого века. В отличие от первоначальной постройки из грубых, неотесанных каменных глыб, он сложен из аккуратных розово‑серых плит песчаника и не нуждается в побелке; в нем три этажа и много света. Лет шестнадцать назад от него остались только стены – тогда при пожаре погибли мои родители, но позднее мы его отстроили заново.
В вестибюле, стоя на четвереньках, натирали полы двое крепких светловолосых американцев: брат Элиас и брат Хэрб. В воздухе витал чистый, горьковатый запах мастики. Элиас и Хэрб – новообращенные: узнав о нашей Общине от брата Джеймса, миссионера, они перебрались сюда жить. Подняв лица, оба сверкнули широкими, идеально‑белозубыми улыбками, за которые, как они нам рассказали (мне даже показалось, не без гордости), родители каждого выложили не одну тысячу долларов.
– Исида… – начал Элиас.
– Светлейшая, – прыснул Хэрб, не сводя с меня глаз. Я тоже улыбнулась и сделала знак Элиасу продолжать.
– Светлейшая Исида, – ухмыльнулся Элиас, – не соизволишь ли ты пролить немного света в скудные, запудренные мозги нашего брата, дабы он постиг взаимосущностную природу души и тела?
– Попытаюсь, – ответила я, подавляя вздох.
Создается впечатление, что Элиас и Хэрб ни на минуту не прекращают дискуссии о тонкостях ласкентарианского вероучения; их заносит в такие дебри, где уже бесполезно искать смысл (в то же время должна признаться, что испытываю некоторое удовлетворение, когда у моих ног два прекрасных образчика калифорнийской мужественности, да еще на пару лет старше меня, ловят каждое мое слово).
– В чем именно, – спросила я, – состоит предмет спора?
Элиас махнул желтой тряпкой в сторону приятеля.
– Да вот, брат Хэрб утверждает, что при полном отказе от Ереси Размера душа, или, во всяком случае, та ее часть, которая воспринимает Глас Божий, с успехом превращается в костяк верующего. Но для меня, например, самоочевидно, что…
И так далее и тому подобное. Ересь Размера зародилась в те времена, когда первые из дедушкиных последователей, ошибочно истолковав его учение о физической сущности души, решили, что у высокого и мощного человека больше возможностей для приема божественных сигналов, а следовательно, кто достигнет самого внушительного размера, тот и услышит Глас Божий. По‑видимому, на учеников подействовало то обстоятельство, что Сальвадор в прежние годы сильно раздался, отчего приобрел вальяжность и значительность, – таким они и узнали нашего Основателя; им было невдомек, что он прибавил в весе исключительно благодаря своей внутренней умиротворенности, а также – выдающимся кулинарным способностям своих жен. Если бы его приверженцы увидели старые фотографии, на которых Сальвадор выглядит просто заморышем (именно таким он и появился на пороге у сестер), они бы не впали в такое заблуждение.
Пока Элиас и Хэрб вели спор, я кивала, храня терпение, а сама исподтишка разглядывала обшитый деревом вестибюль.
На отполированных до блеска стенах широкой лестницы у нас развешены картины и одна вставленная в раму афиша. Среди картин – портрет нашей благодетельницы, покойной миссис Вудбин, и несколько пейзажей Внешних Гебридских островов, а вот лилово‑красная афиша двухлетней давности, зазывающая в какой‑то лондонский «Ройял‑фестивал‑холл», – это почти крамола (учитывая дедушкино отношение к средствам массовой коммуникации). Программа концерта включала произведения для инструмента под названием баритон, а исполняла их звезда мировой музыкальной сцены Мораг Умм; и если дед Сальвадор терпит такой образчик вызывающе современной полиграфии у себя в святая святых, одно это служит мерилом его любви и гордости. В конце месяца кузина Мораг, жемчужина в короне нашей артистической миссионерской деятельности, ожидалась на Празднике любви в качестве почетной гостьи.
Наш Орден небогат (кстати, многих подкупает, что мы не требуем от своих приверженцев ничего, кроме веры, соблюдения обрядов и – если кто решает поселиться вместе с нами – добросовестной работы; денежные пожертвования вежливо отклоняются), но мы полностью себя обеспечиваем, а ферма с лихвой покрывает насущные потребности, и наш Основатель щедро направляет ежегодные излишки средств на поддержание миссионерства. За последние годы брат Джеймс в Америке и сестра Нита в Африке спасли немало душ, а теперь мы возлагаем надежды на брата Топека, который учится в Университете Глазго и готовится стать нашим посланником в Европе, – по завершении курса наук ему останется только получить напутствие Сальвадора. Кузина Мораг не занимается миссионерством в полном смысле слова, но мы полагаем, что ее всемирная слава баритонистки в сочетании с принадлежностью к нашей вере поможет обратить людей к истине.
Во время последнего Праздника любви Мораг изъявила желание более активно участвовать в предстоящих торжествах, и мы были счастливы, когда пару лет назад узнали, что она познакомилась в Лондоне с достойным молодым человеком и собирается вступить с ним в брак на ближайшем Празднике.
Когда и Элиас, и Хэрб обосновали свои мнения, я напустила на себя глубокомысленный вид и постаралась ответить как можно убедительнее; спор у них, как всегда, вышел ни о чем, а возник из‑за незначительных, но в равной степени ошибочных расхождений в трактовке дедова учения. Все ответы, заверила я, можно найти в «Правописании», надо только как следует его проштудировать. Оставив их в полном недоумении, я резво взбежала на второй этаж, пока у них не возникло новых вопросов (правда, вопросы возникали в любом случае, и мне оставалось только надеяться, что друзья перейдут в другое помещение – или, если повезет, на другую работу, желательно подальше от дома, – пока я не спущусь).
Слева от лестничной площадки, из одной спальни, переоборудованной под контору, доносился грохот старенькой пишущей машинки «ремингтон». Поднявшись по скрипучим ступенькам, я различила голос моего братца Аллана. В какой‑то момент он умолк, потом произнес что‑то еще. Не успела я дойти до двойных дверей, ведущих в дедушкины покои, как из конторы высунулась круглая, разгоряченная физиономия сестры Бернадетты в обрамлении рыжих кудряшек.
– Ай… э… Светлейшая Исида, брат Аллан просит тебя на пару слов.
– Вообще‑то мне некогда. – Вцепившись в дверную ручку, я уже сняла дорожную шляпу и стучалась в дедушкины покои.
– Буквально на…
Тут дверь распахнулась, и сестра Эрин, высокая, седеющая, строго‑элегантная, будто и не ложилась спать, посторонилась, чтобы меня впустить, удостоив из‑за порога подобием улыбки обескураженную сестру Бернадетту.
– Доброе утро, Светлейшая Исида, – произнесла она, жестом указывая в сторону дедушкиной спальни. – Надеюсь, ты не хвораешь?
– Добро утро, сестра Эрин. Нет, не хвораю. – Пробираясь между диванами, стульями и столами, я ступала по натертому паркету в сопровождении сестры Эрин и слышала, как снаружи, за перегородкой, отделяющей дедушкину кухню, прозвенел звонок: это брат Калум созывал детей на уроки. – А ты как себя чувствуешь?
– Сносно, – ответила сестра Эрин со вздохом, подразумевающим тяжкие муки. – Твой дед почивал безмятежным сном; затем получил легкий завтрак.
(Сестра Эрин всегда говорит о дедушке так, словно возносит его на трон и тут же низводит до положения смертника; нет, я понимаю, он, с одной стороны, сам поощряет верноподданнические чувства, а с другой стороны, в свои семьдесят пять лет не может рассчитывать оставаться с нами вечно, но все же…)
– Что ж, это хорошо, – выдавила я, привычно теряясь от высокопарных речей.
Полагаю, он уже принял ванну. – Эрин забежала вперед и с натянутой улыбкой распахнула дверь во внутренние покои. – Марджори, Эрика! – сухо окликнула она, принимая у меня сброшенные башмаки.
За дверью начиналась лесенка, которая вела на дедушкино ложе, составленное из шести двуспальных кроватей, крепко‑накрепко сбитых с двумя односпальными; место оставалось лишь для высокого ночного столика, задвинутого в дальний угол. На поверхности ложа всегда громоздится множество перин и одеял да еще несколько десятков подушек и валиков всевозможных форм и размеров. Шторы еще были задернуты, в полумраке это спальное место напоминало рельефную карту горной страны. На единственной полке, которая тянется вкруговую по стенам, были во множестве расставлены ароматические свечи, причем некоторые еще дымились. Я остановилась перед полуоткрытой дверью, из‑за которой доносились голоса и бульканье воды.
Круглая дедова купальня с помостом оборудована в просторной ванной комнате позади гардеробной, которая, в свою очередь, располагается за спальней. Этот бассейн, созданный руками брата Индры, занимает одну половину ванной комнаты, а во второй половине уместились обычная ванна, душевая кабина, раковина, унитаз и биде; вода поступает из стоящей на чердаке цистерны, куда нагнетается из реки посредством водяного колеса (оно, по словам Индры, сделано по древнесирийским чертежам) и лабиринта труб через различные фильтры, включая наклонную камышитовую плиту; в этой системе задействованы работающий на метане насос, установленные на крыше солнечные батареи и, наконец, газовый кипятильник непосредственно над этим помещением.
– Светлейшая Исида! – хором пропели сестра Марджори и сестра Эрика.
Марджори, которая на три года старше меня, и Эрика, которая на год меня младше, обе в нежно‑розовых сорочках, осушали купальню полотенцами.
– Доброе утро, сестры, – кивнула я.
Я прошла через двойные двери в роскошное благоухающее помещение, получившее у деда название «Когитарий»; это настоящий висячий сад, устроенный на перекрытии актового зала, где у нас проходят собрания и службы. В «Когитарии» воздух был еще более жарким и влажным, чем в ванной комнате.
Мой дед, Его Святейшество Благословенный Сальвадор‑Уран Один Диевас Брахма Моисей‑Мохаммед Мирза Умм Ласкентарийский, Возлюбленный Основатель Ласкентарианского Культа Богоизбранных Первый, он же Наместник Создателя на Земле (явно не стеснявшийся брать себе дополнительные духовные имена и титулы), дремал в дальнем конце висячего сада: нежась в солнечных лучах, он восседал в жестком плетеном кресле; к его ногам вела шахматная дорожка, выложенная между папоротниками, филодендронами и бромелиадами. Дед, как всегда, был облачен в белую ризу. Уже высушенная седая грива курчавых волос смыкалась с густой седой бородой, образуя вокруг головы нимб, который, казалось, излучал сияние в неярком утреннем свете. Глаза его были закрыты. Я ступала по плитам, и пальмовые листья с легким шорохом щекотали мне руки. Дед открыл глаза. Он поморгал и, завидев меня, расцвел улыбкой:
– Как поживает моя любимая внученька?
– Отлично, дедушка, – сказала я. – А ты как?
– Старею, Исида, – ответил он, все так же улыбаясь. – А в остальном неплохо. – Его голос звучал мягко и зычно.
В свои годы дед все еще импозантен, сохраняет властное, львиное выражение лица и гладкую кожу, которая сделала бы честь мужчине вдвое моложе. Единственный его изъян – это клиновидный шрам на лбу, традиционный знак нашего Ордена. В низком бархатном голосе, который, кстати, перекрывает все прочие голоса во время нашего вольного «пения на языках», безошибочно распознается шотландский говор, хотя временами пробивается аристократический английский акцент, а гласные нет‑нет да и приобретают американскую гнусавость.
– Будь благословен, дедушка, – сказала я и совершила наше Знамение: подняла правую руку ко лбу и произвела – как бы это сказать – медленное постукивание.
Сальвадор степенно кивнул и указал на низкую деревянную скамеечку у себя в ногах.
– И ты, Исида, будь благословенна. Спасибо, что зашла проведать старика. – Он с трудом положил правую руку себе на затылок и содрогнулся, – Шея замучила.
– Ага, – поняла я.
Положив шляпу на скамеечку, я встала у него за спиной и начала делать массаж. Дед свесил голову, а я разминала ему мышцы, скользя ладонями по гладкой, тронутой загаром коже.
В неярком дневном свете, проникавшем сквозь двойной фильтр тумана и стекла, я касалась дедушкиных плеч и шеи; массаж сменился простым наложением рук. Во мне нарастал странный зуд – предвестник моих способностей; он пробирал меня до костей и покалывал пальцы, напоминая, что Дар целительства по‑прежнему при мне.
Честно скажу, в таких случаях я несколько раз проверяла, действует ли этот Дар на расстоянии: мои руки зависали над больным животным или над пораженным органом – мне хотелось выяснить, можно ли достичь целительного воздействия бесконтактным способом. Результаты были, как выражался в свое время мой учитель физики, однозначно неоднозначными. О животных просто не могу ничего сказать; что до людей – те хоть сообщают, что ничего не чувствуют, а в глубине души уверены, что для достижения эффекта требуется касание. Я всегда стеснялась признаваться в истинной причине своего интереса к этому вопросу.
– Вроде отпускает, – через некоторое время сказал дед.
С глубоким вздохом я положила ладони ему на плечи:
– Помогло?
– Очень даже, – отозвался он, поглаживая мою руку. – Спасибо, милая. Теперь посиди со мной.
Убрав со скамеечки шляпу, я опустилась на деревянное сиденье.
– Итак, собираемся поиграть на органе? – спросил он.
– Да, дедушка, – подтвердила я.
Он задумался, а потом важно закивал.
– И это хорошо. Непременно следует заниматься любимым делом, Исида. – Подавшись вперед, он опять погладил меня по руке. – Тебе дарована большая роскошь в виде подготовительного срока, чтобы ты могла служить Ордену, когда меня не станет…
– Что ты, дедушка… – запротестовала я, испытывая неизбежную в таких случаях неловкость.
– Ну, ладно, ладно. – Он не переставал гладить меня по руке. – Чему быть, того не миновать, Исида; я готов – уйду с легкой душой, когда пробьет мой час… но сейчас речь о том, чтобы ты с толком использовала это время – не все же тебе постигать науки да просиживать над книгами…
Я вздохнула и терпеливо улыбнулась. Эти доводы звучали уже не раз.
– …нужно пожить так, как заведено у молодежи, раз имеется такая возможность, – просто пожить, Исида. Поверь, ты еще успеешь взвалить на себя всяческие заботы и обязанности; не хочу, чтобы в один прекрасный день ты проснулась с мыслью, что ответственность за Орден и Общину лежит на твоих плечах, а у тебя смолоду даже не было случая насладиться земными радостями. Улавливаешь?
– Улавливаю, дедушка.
Эх, много ли ты понимаешь? – Его зрачки сузились. – У каждого из нас, Исида, бывают себялюбивые, если не сказать животные порывы. Их приходится держать в узде, но иногда не вредно дать слабину. Если все время сдерживаться – добра не жди. В будущем из тебя получится более рассудительный и бескорыстный предводитель Ордена, если сейчас ты сможешь себя чуток побаловать.
– Не спорю, дедушка. – Я изобразила подкупающую улыбку. – Однако себялюбие проявляется по‑разному. Вот я, например, без зазрения совести потакаю себе тем, что часами просиживаю в библиотеке и хожу играть на органе.
Он глубоко вздохнул, ухмыльнулся и покачал головой.
– Ну, так и быть, только помни: земные удовольствия тебе не заказаны. – Его рука снова погладила мою. – Всегда об этом помни. Мы не чураемся счастья, мы ценим веселье и любовь. Ты просто обязана вкусить безоглядного наслаждения. – Оставив в покое мою руку, он демонстративно осмотрел меня с головы до ног. – Созрела, девушка, – сообщил он. – Прямо кровь с молоком. – Кустистые седые брови изогнулись дугой. – Скорей бы Праздник, а? – Он подмигнул.
Под пристальным взглядом Благословенного Сальвадора я отчаянно вздернула подбородок.
Думаю, рано или поздно мне придется описать свою внешность, и сейчас вполне подходящий момент, чтобы с этим покончить раз и навсегда. Рост несколько выше среднего, телосложение не хлипкое, но и не плотное. Обычно хожу с короткой стрижкой, но если волосы отрастить, они будут совершенно прямыми. Волосы, кстати, на удивление светлые, учитывая мой цвет кожи, который примерно отражает соотношение кровей три к одному (хотя в минуты самолюбования приятно думать, что от бабушки Аасни, скуластой красавицы гималайского происхождения, мне досталось чуть больше положенного); глаза большие, голубые; нос маловат, губы чересчур полные. Если не делать над собой усилия, рот почему‑то остается слегка приоткрытым, даже видны ничем не примечательные передние зубы. Вроде бы раньше я отставала в физическом развитии, но теперь наконец все наладилось. Грудь, к моему несказанному облегчению, не отличается особой пышностью; талия осталась тонкой, а бедра слегка раздались. В результате уже целый год никто не говорит (по крайней мере, в глаза), что у меня мальчишеская фигура, – и на том спасибо.
На мне была белая блуза (застегнутая, как положено, наизнанку), узкие черные брюки и удлиненная дорожная куртка, которая неплохо сочетается с широкополой шляпой. Когда я так одеваюсь, мой братец Аллан дразнит меня проповедницей.
– Конечно, мы все с нетерпением ждем Праздника, дедушка, – ответила я.
– И это хорошо, рад слышать, – сказал он. – Стало быть, отправляешься в Данблейн?
– Да, дедушка.
– Вечерком зайдешь? У меня созрели кое‑какие формулировки.
– Непременно зайду.
Я помогала ему в составлении окончательного (как мы все полагали) текста нашей священной книги под названием «Ласкентарианское Правописание», в которую с небесного благословения непрерывно вносились поправки аж с тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда дедушка только‑только начал свою деятельность.
– Вот и славно, – сказал он. – Ну, желаю приятного… уж не знаю, как и назвать такое занятие, когда бренчат на органе, – заулыбался он. – Ступай с Богом, Айсис. И не любезничай с незнакомцами.
– Спасибо, дедушка. Постараюсь.
– Я не шучу. – Он вдруг нахмурился. – Меня в последнее время не оставляют предчувствия… насчет репортерской братии. – Его губы нервно дрогнули.
– Тебе было видение, дедушка? – спросила я, стараясь не выдать своего интереса.
Изначально видения играют огромную роль в нашей вере. Первое видение посетило деда сорок семь лет назад: точнее, это была целая череда видений, которые на раннем этапе помогли нашей Церкви справиться со многими превратностями судьбы. Мы безраздельно доверяли и радовались видениям нашего Основателя, хотя с годами они потускнели и сделались весьма редкими: возможно, виной тому – он и сам это признавал – был его возраст.
У него на лице мелькнула досада, которая тут же сменилась задумчивостью.
– Я бы не рискнул назвать это видением и уж тем более откровением, – произнес он. – Простое предчувствие, понимаешь?
– Понимаю. – Мне хотелось его успокоить. – Не сомневайся, я буду осмотрительна.
– Умница, – похвалил он.
Взяв шляпу, я покинула «Когитарий». Сестры уже вышли из ванной, полностью обсохшие и благоухающие свежестью. Я миновала гористый пейзаж спальни, приблизилась к выходу из этого полумрака и у порога прихожей подхватила с полу свои башмаки.
– Как он сегодня? – спросила сидевшая за конторкой Эрин, пока я завязывала шнурки.
Она покосилась на мою обувь с таким видом, будто заметила какую‑то гадость, прилипшую к подошвам.
– По‑моему, в бодром расположении духа, – сообщила я и получила одобрение в виде ледяной улыбки.

***

– Ай, здорово! – бросил Аллан, выходя на площадку одновременно со мной, только с противоположной стороны. Мой старший брат высок ростом и хорошо сложен; у него соломенные волосы и светлая кожа, цвет глаз – как у меня, но взгляд более пронзительный. Широкоскулое лицо, самоуверенная усмешка. Глаза обычно стреляют по сторонам: он, допустим, ведет беседу, подкупающе улыбается, но не смотрит перед собой и лишь изредка встречается с вами взглядом, желая проверить, внимательно ли его слушают; впрочем, если ему нужно убедить собеседника в искренности своих намерений, он начинает буквально сверлить его взглядом. Аллан уверяет, будто покупает себе одежду, как и все мы, на благотворительных распродажах в Стерлинге, хотя можно только гадать, как он откапывает там безупречные костюмы‑тройки и шикарные блейзеры, которые сидят на нем как влитые. Но надо отдать ему должное: отправляясь вместе с нами за пределы Общины, он, несмотря на нелицеприятные подозрения в тщеславии, всегда выбирает скромную, поношенную деревенскую одежку. В то утро на нем были «вареные» джинсы со стрелкой, рубашка в клетку и твидовый пиджак.
– Доброе утро, – отозвалась я. – Берни сказала, у тебя ко мне дело.
Аллан с улыбкой передернул плечами:
– Так, ничего особенного. – Он двинулся за мной вниз по лестнице. – Просто до нас дошли слухи, что тетушка Бриджит не собирается возвращаться к Празднику. Вот я и подумал: может, ты должна об этом упомянуть.
– Вот как? Да, жаль, что она не приедет. Но ты сегодня увидишься с дедом, сам ему и скажешь.
– Сказать‑то скажу, но от тебя он такие известия воспринимает лучше, согласись. Ты же его любимица, правда? Так ведь, Ай?
На нижней ступеньке он ткнул меня локтем в бок и с хитрецой ухмыльнулся. В прихожей по‑прежнему пахло мастикой, а пол блестел, словно каток; Элиас и Хэрб уже ушли.
– Тебе виднее, – ответила я.
Он придержал дверь, пропуская меня вперед, и мы вышли во двор. Аллан застегнул твидовый пиджак.
– В Данблейн собралась?
– Да, а что?
– Так, ничего. – Мы ступали по мокрым булыжникам. Аллан вглядывался в туманную дымку. – Пройдусь‑ка до ворот, – сказал он. – Подсоблю тому, кто за почтой пошел. – Он поправил замявшуюся манжету и пояснил: – Сегодня доставят объемистые пакеты. Может, даже большую коробку.
Все необходимое мы выписываем по каталогу; о причинах – кому‑то они покажутся странными – скажу позже. Что касается походов за почтой, здесь тоже есть свои тонкости и подводные течения.
Посреди двора мы остановились лицом друг к другу.
– А… как подвигается редактирование? – поинтересовался Аллан.
– Своим чередом, – ответила я.
– Исправлений много? – спросил он, едва заметно понизив голос, и невольно покосился в сторону особняка.
– Умеренно.
Аллан задержал на мне взгляд: видимо, хотел уколоть саркастической репликой, но передумал.
– Видишь ли, тут такое дело… – с усилием выговорил он, – кое‑кто… кое‑кто из наших слегка беспокоится, как бы старик чего‑нибудь не учудил.
– Можно подумать, речь идет о наследстве, – улыбнулась я.
– Ну, – протянул Аллан, – во всяком случае, о наследии, так ведь? А это, по‑моему, всех касается.
– Разумеется, – подтвердила я. – Но говорю же, изменений не так уж много – в основном уточнения. До сих пор мы с ним разбирали ложные сигналы и ранние стадии ересей; теперь ему хочется вскрыть первопричину.
Аллан сложил руки на груди, а вслед за тем прикрыл рот ладонью.
– Так‑так. – Он призадумался. – Думаешь, к Празднику закончите?
– Дед рассчитывает управиться. Я тоже. Мой брат сверкнул внезапной улыбкой:
– Это обнадеживает, верно?
– Пожалуй.
– Отлично. Что ж…
– До вечера, – сказала я. – Бог в помощь.
– И тебе того же. – С растерянной улыбкой он отошел в сторону.
А я развернулась и пошла своим путем, оставив позади нашу Общину.

Глава 2

Главные строения усадьбы Верхне‑Пасхальное Закланье расположены в виде буквы «Н» с дополнительной перекладиной‑стеной наверху; из внутреннего отсека я вышла через калитку в открытый двор, где кудахтали и молотили клювами по земле куры, а из кузницы брата Индры (я поискала его глазами, но не увидела) доносился свист кузнечных мехов. За хлевами и амбарами торчат экспонаты из нашей коллекции давно бездействующих средств передвижения: полдюжины допотопных автобусов, один двухэтажный омнибус, четыре мебельных фургона, пара грузовиков, с десяток фургонов разной вместимости и даже одна заслуженная пожарная машина с медным колоколом. Все это простояло здесь лет двадцать и вросло в землю среди сорняков и травы, да так, что ни тягачом, ни танком не вытянешь, тем более что от шин и колес не осталось и следа, а оси проела ржавчина. В этих машинах зимуют теплолюбивые растения, которым не хватает места в оранжереях, что к югу от главных строений, а кроме того, здесь всегда находится дополнительное место для отдыха и ночлега или просто для сушки белья. А уж малышне там настоящее раздолье.
Чтобы попасть в поля, надо пройти под старым однопролетным мостом, по которому раньше ходили поезда; я свернула с дороги и вскарабкалась на заросшую травой насыпь.

***

Через железнодорожную насыпь неторопливо переваливались пышные волны золотистой дымки, меняющие свои очертания в прохладном свете утреннего солнца; сквозь них проглядывали наши пастбища и пшеничные поля. В туманной дали несколько Спасенных, рывших канаву, прокричали мне приветствие и помахали; я сняла шляпу и помахала им в ответ.
По пути на меня снизошло привычное чувство спокойствия и отстраненности, которое на этот раз казалось еще более ощутимым – наверное, благодаря этой светящейся, переменчивой дымке, отгородившей меня и от Общины, и от внешнего мира.
Мои мысли то и дело возвращались к деду Сальвадору и его предостережениям насчет журналистов. Интересно, насколько серьезно он это говорил. Я никогда не сомневалась, что наш Основатель – незаурядный и мудрый человек, наделенный проницательностью, которая по праву ставит его в один ряд с великими пророками древности; однако, по его словам, у Бога есть чувство юмора (достаточно поглядеть на Человека, венец творения!), и мой дед не прочь об этом напомнить, а мы терзаемся: принимать это всерьез или нет? Впрочем, кое‑кто склонен еще больше доверять пророку, если тот сам признает, что порой над нами подтрунивает.
Нужно сказать, со дня основания нашей веры мой дед испытывает болезненную неприязнь к средствам массовой информации. Как ни досадно, пресса, наряду с некоторыми государственными институтами, зачастую не дает себя игнорировать. Многие приметы современной жизни можно просто не замечать (например, не любишь магазины – никто тебя туда силком не потащит), а вот репортеры, полицейские или социальные работники любого из‑под земли достанут, был бы предлог.
Пожалуй, хуже всего дело обстояло в начале восьмидесятых, когда газеты опубликовали серию так называемых разоблачений, а телевидение показало пару репортажей, в которых смаковался наш, как было сказано, «извращенный культ любви». В большинстве случаев эти нелепые слухи о причудливых плотских обрядах распространяли неудачливые новообращенцы (похотливые типы, все до единого), которые стали вероотступниками, как только обнаружили, что сельскохозяйственные работы в Ордене слишком тяжелы, а женское тело куда менее доступно, чем гласила молва. Самые возмутительные из этих домыслов намекали, что в подобных ритуалах якобы участвуют и дети, а это уже грозило вмешательством властей.
В то время я и сама была ребенком, но до сих пор горжусь, что мы не ударили в грязь лицом. Комиссии из органов образования и здравоохранения вынуждены были признать, что мы, дети младшего школьного возраста, обучавшиеся в домашних условиях, превосходили большинство своих сверстников по всем показателям, а учителя средней школы не могли нахвалиться на ребят постарше, также приходивших к ним из Общины. Пользуясь случаем, мы тогда подчеркнули, что в нашем Ордене не было ни одного случая подростковой беременности. А журналистам предложили пожить среди нас – при условии, что они будут отрабатывать свое содержание, использовать блокноты вместо диктофонов и делать карандашные наброски вместо фотоснимков. Дед Сальвадор был воплощением открытости; корректно избегая вопросов о собственном детстве и воспитании, он так заботился о душах тех немногих газетчиков, которые решились приехать, что взял за правило каждый вечер по нескольку часов растолковывать гостям свои воззрения и философские принципы. Любопытство с удручающей скоростью испарилось, хотя одна журналистка выдержала целых полгода; правда, мы ей не особенно доверяли и, как оказалось, всего лишь послужили материалом для будущей книги. Насколько я знаю, этот опус не отличался правдивостью и не имел успеха.
(К счастью, всплески нездорового интереса к жизни Общины ни разу не совпали с нашим Праздником любви, проходящим раз в четыре года: в эти дни зов плоти выступает на первый план, и празднества отдаленно напоминают то, что приписывают нам досужие сплетники… Впрочем, говорю как на духу: к последнему Празднику я подошла – в свои пятнадцать лет – абсолютно зрелой девушкой, но все же, по меркам внешнего мира, оставалась несовершеннолетней, поэтому меня решительно отстранили от всех ритуалов. Если в тот момент мне было обидно до слез, то теперь, в преддверии нового Праздника, когда для меня нет никаких преград, я испытываю несколько иные чувства.)
В общем, мы не теряем бдительности, когда видим у ворот очередного правдоискателя и когда сами отваживаемся выйти за пределы Общины.
Тут мне вспомнилась Иоланда, моя бабушка по материнской линии. Нас оповестили, что она приедет, как всегда, в канун Праздника любви. Иоланда живет себе припеваючи в Техасе; ей перевалило за шестьдесят, она иссушена солнцем, стройна и подтянута, да еще остра на язык (чего стоит хотя бы такая фраза: «психует, как гремучая змея среди кресел‑качалок»). Она примкнула к Ордену одновременно со своей дочерью Элис (это моя мать), но никогда не проводила в Общине дольше пары недель, сделав исключение и продлив свой визит до трех месяцев лишь дважды: когда нянчила Аллана, а потом меня.
Возможно, из‑за того, что они с Сальвадором оба сильные личности, им так и не удалось притереться друг к другу, поэтому в последние несколько лет она останавливается в гостинице городка Глениглз – в двадцати минутах езды от Общины, если за рулем сама Иоланда, – и каждый день мотается к нам, чтобы проводить занятия по развитию личности, обычно только для женщин; именно ей я обязана всеми своими навыками в том, что касается плевков в длину на меткость, техасской борьбы ногами и приемов самообороны, в особенности ударов по наиболее чувствительным и уязвимым частям мужского тела. С ее подачи я – наверное, единственная во всей округе – обзавелась кастетом, замаскированным под открывашку для бутылок, хотя он и валяется без дела у меня в платяном шкафу.
Подозреваю, что Иоланда слегка пошатнулась в своей вере (она необычайно уклончива в разговорах на эту тему), но, должна признаться, я по ней соскучилась и с приятным волнением ожидала ее приезда.
Мои раздумья плавно перешли к Аллану: с тех пор как сестра Аманда год назад родила ему сына Мабона, моего брата словно подменили. Он вроде как возвысился над остальными, в особенности надо мной, стоит обращаться к нам суше, прохладнее, что ли, будто весь свой запас любви и заботы перенес на Аманду и малыша, а для нас ничего не осталось. Еще у него появилась странная манера: когда нужно было сообщить деду о каких‑то неприятностях, Аллан всякий раз возлагал это на меня, утверждая – как и в то утро, – что Сальвадор относится ко мне снисходительнее, чем к нему (как‑никак, я – Богоизбранница, да к тому же девушка), а значит, и дурные вести, скорее всего, воспримет от меня с меньшим ущербом для своего здоровья и душевного равновесия.
Едва выйдя за пределы наших земель, я одернула сама себя, на минуту остановилась и полезла в карман за аптекарским пузырьком, откупорила его, окунула туда палец и нанесла чуть‑чуть темного содержимого себе на лоб, в виде галочки прямо под линией волос, а потом сунула пузырек обратно и продолжила путь.
На влажном воздухе метка высыхала медленно. Она была нарисована не каким‑то диковинным составом, а обыкновенной грязью, взятой с берега реки Форт неподалеку от Общины (речной ил с изрядной примесью коровьего навоза – стада пасутся на лугах выше по течению). Это знак нашего Основателя, напоминающий, что тела наши созданы из простой глины и в нее же обратятся.
Такую метку нужно ставить не для кого‑нибудь, а для себя, и уж конечно, не ради саморекламы, ведь грязь, когда высыхает, по цвету приближается к моей коже, а лоб у меня так или иначе прикрыт короткой челкой.
Я шагала вдоль старой железной дороги, одна в зыбкой золотистой дымке.

***

Шоссе А‑84 я пересекла по грязному тоннелю, а речку Тис – вброд, по толстой, изогнутой трубе нефтепровода, торчащей из воды.
Именно здесь, вблизи шоссе А‑84, я впервые совершила исцеление, когда мы с Алланом нашли в поле лису. Каждый раз, проходя мимо этого места, я невольно смотрела под ноги и вспоминала тот жаркий день, запах свежего сена, тельце зверька у меня на руках и вытаращенные от изумления глаза брата.
Позже, когда я, с соломинкой в зубах, вернулась на ферму, меня сразу препроводили к деду. Он устроил мне нагоняй, чтобы неповадно было играть у самой дороги; я разревелась, а он прижал меня к себе и сказал, что, видимо, умение обращаться с животными унаследовано мною от покойного отца и, случись мне оживить кого‑нибудь еще, надо тут же сказать дедушке: вдруг у меня открылся Дар?
С тех самых пор я исцеляю нашу скотину от болезней, ушибов и хромоты, помогаю при отелах и опоросах. Все эти годы заплаканная ребятня тащит ко мне хомячков, котят, щенков, ягнят, козлят и птенцов; вроде бы пару‑другую я уговорила вернуться к жизни, однако под присягой утверждать не решусь, поскольку на самом деле исцеляет Бог, а не я (тем не менее хотелось бы знать: могу ли я воздействовать на расстоянии?).
Еще более скептически я оцениваю свои способности к исцелению людей, хотя, безусловно, ощущаю нечто при наложении рук. Мне думается, человека исцеляет собственная вера в Создателя, а вовсе не моя энергия, но, полагаю, нельзя полностью отрицать элемент непознанного; надеюсь, моя скромность не равносильна самоуничижению.

***

Пробравшись между двумя фермерскими угодьями, я вышла на дорогу, ведущую к долине Карс‑оф‑Лекропт, пересекла шоссе М‑9, потом железнодорожную ветку Стерлинг‑Инвернесс, а там показался Бридж‑оф‑Аллан; в этот час автобусы уже доставляли детей в школы, автомобили мчали жителей пригородов на работу, фургоны развозили грузы. Бридж‑оф‑Аллан – это милый, некогда курортный городок у подножья лесистых гор. В детстве мой брат хвастался, что город назвали в его честь, а я только уши развешивала.
Поднявшись вверх по восточному берегу реки Аллан‑Уотер, я пошла лесом через Киппенросс; дорога превратилась в тенистую, утоптанную тропинку, огибающую поле для гольфа в окрестностях Данблейна, где несколько заядлых игроков уже размахивали клюшками, отправляя мячи в воздух. Вскоре я приблизилась к центру города, и теперь от собора меня отделяла только автомагистраль, а за ней – пара улочек. Туманы рассеялись, утро было теплым, и куртку я теперь перебросила через плечо, а шляпу несла в руке; потом, зажав поля шляпы в зубах, пальцами зачесала влажные волосы на лоб.
В городе можно было немного пошататься по улицам, заглядывая в витрины магазинов и скользя взглядом по заголовкам печатной продукции, выставленной снаружи газетных киосков; эти безвкусные товары и кричащие черные буквы одновременно и притягивали, и отталкивали. Я прекрасно знаю, что в такие моменты напоминаю ребенка, прижавшегося носом к окну кондитерской; от осмысления этого факта надеюсь стать более смиренной. В то же время должна признаться: есть во мне какая‑то жажда, неодолимая тяга к этой безвкусице, однако с облегчением вспоминаю, что, поскольку в карманах ни гроша, все эти материальные блага (абсурдный термин, как замечал мой дедушка) остаются мне полностью недоступными. Тут я встрепенулась и зашагала по направлению к длинному зданию собора, выщербленному ветрами и временем.
Мистер Уорристон ждал на хорах.

***

Я научилась играть на органе в зале собраний нашего особняка, когда еще не дотягивалась до верхних регистров, а нажимая на педали, не раз падала с табурета. Нотная грамота была мне неведома, и кузина Мораг учила меня с азов. Потом мы полюбили музицировать вместе: она на виолончели, а я на органе, причем она играла по нотам, а я импровизировала. Вроде бы получалось вполне приемлемо, хотя древний орган посвистывал, требуя заботы, дорогостоящего ремонта и настройки, с чем не мог справиться даже брат Индра. Я научилась обходиться без некоторых клавиш и регистров.
Думаю, это Бог привел меня в собор пять лет назад, вскоре после того, как там установили орган фирмы «Флентроп»: я по обыкновению отправилась на длительную прогулку, и Бог подвигнул меня восхищенно уставиться на блестящие, сказочно красивые резные верхушки труб органа и жадно впиться взглядом в клавиатуры и регистры как раз в то время, когда поблизости находился человек, не оставшийся равнодушным к моему восторгу, и тот человек – это и был мистер Уорристон, один из хранителей собора и большой поклонник органной музыки, – решил спросить, не играю ли я случайно на органе.
Я заверила его, что играю, и мы немного побеседовали о достоинствах и недостатках известного мне органа (про зал собраний я ничего не сказала и вообще ни разу не упомянула наш Орден, хотя, по всей видимости, мистер У. сразу догадался, откуда я взялась; к моему облегчению, он ни разу не проявил ни чрезмерного любопытства, ни неприязни по отношению к нам самим и к тем домыслам, которые нас окружают). Мистер Уорристон высок ростом и сухощав; у него тонкое, бледное, но приветливое лицо и мягкий голос; выглядит он старше своих пятидесяти. За несколько лет до нашей встречи его уволили из Водоохранного управления по состоянию здоровья. Он как раз собирался проверить орган перед вечерним концертом и разрешил мне сесть на узкую скамью перед тремя ступенчатыми клавиатурами, после чего указал на педали и регистры с их диковинными голландскими названиями: «базуин» и «суббас», «квинтадин» и «октааф», «шерп» и «престант», «салиционаал» и «сексквилтер». А потом – о счастье! – он позволил мне сыграть на этой роскошной, полнозвучно‑живой громаде, и я, поначалу нерешительно, шаг за шагом раскрывая малую толику возможностей инструмента, наполнила необъятное пространство набегающими волнами звука, который громыхал и оглушал, устремлялся вниз и вверх по деревянным балкам, каменным стенам и великолепным витражам этой взмывающей ввысь обители Бога.

***

– Какую вещь ты сегодня играла, Ай? – спросил мистер Уорристон, ставя передо мной чашку чая.
– Точно не знаю. Это любила играть кузина Мораг, – призналась я, сделав глоток из чашки.
Мы сидели в гостиной одноэтажного домика Уорристонов. Окно выходило на задний двор, где миссис Уорристон развешивала белье; по‑весеннему свежая роща скрывала реку и железнодорожные пути, а над кронами деревьев возвышалась башня собора. Я сидела на жестком деревянном стуле, который мистер У. специально принес для меня из кухни (мягкая мебель у нас запрещена); сам он устроился полулежа в кресле. Я была в гостях у этой семьи всего в третий раз за минувшие три месяца, хотя меня не раз приглашали после того случая, когда я впервые сыграла для мистера У.
Мистер Уорристон задумался.
– Мне показалось, что‑то в духе… Вивальди.
– Он ведь был священником?
– Да, поначалу, если не ошибаюсь, он принял духовный сан.
– Вот‑вот.
– Ты слышала его «Времена года»? – спросил мистер У. – Могу поставить диск.
Я не решалась ответить. Ведь нам не пристало слушать столь одиозную штуку, как CD‑плеер; в учении моего деда ясно сказано о неприемлемости электроники. Заводной граммофон – еще куда ни шло, если проигрывать на нем классическую или духовную музыку, но даже радио считается порочным (по крайней мере, в повседневных или развлекательных целях; а так у нас был древний ламповый приемник, чтобы практиковать Радиогностику, и многие годы после переезда из Ласкентайра две ветви нашего Ордена поддерживали связь с помощью коротковолновой радиостанции).
Пока я мучительно терзалась раздумьями, мистер Уорристон встал, сказав: «Давай‑ка включим…» – и направился к скоплению черной аудиоаппаратуры, которая компактно и замысловато располагалась на комоде в углу комнаты. Мистер У. открыл ящик под темным агрегатом и вынул пластмассовую коробку. Я завороженно наблюдала, но при этом невольно стискивала зубы, ощущая себя не в своей тарелке рядом с такой техникой.
От пронзительного звонка, донесшегося из прихожей, я вздрогнула и едва не опрокинула чашку.
Мистер Уорристон, обернувшись ко мне, заулыбался.
– Это всего лишь телефон, Ай, – добродушно сказал он.
– Сама знаю! – насупилась я.
– Одну минуту. – Мистер У. вышел в прихожую, оставив пластмассовую коробочку на проигрывателе.
Я разозлилась на себя, что покраснела. Всем своим существом осознаю звание Богоизбранницы, но перед лицом даже самых простых изобретений современного мира подчас веду себя, как боязливый ребенок. Ну и ладно, такие случаи укрепляют смирение, повторила я про себя. Откусив кусочек диетического печенья, лежавшего у меня на блюдце, я оглядела комнату.
Нам, Спасенным, видится какая‑то неодолимая притягательность в убранстве, которым окружают себя те, кого мы зовем Неверными или еще того хлестче (разумеется, не в глаза). Эта комната с безукоризненными светлыми обоями была обставлена массивной мягкой мебелью, в которой, казалось, недолго утонуть; ковер без видимых швов, будто разлитый по всему дому, включая прихожую и ванную, простирался до самого порога выложенной кафелем, идеально чистой кухни; единственное высокое двустворчатое окно приглушало до отдаленного шепота даже грохот проносящихся мимо поездов, от которого на улице можно оглохнуть. В доме пахло чистотой, медикаментами и химией. Мне, если не ошибаюсь, удалось различить ароматы дезодоранта, лосьона, духов, а может, просто стирального порошка.
(По нашему мнению, от большинства Неверных исходит лекарственный или цветочный запах; в силу возраста и неоспоримого главенства Сальвадора никто не может запретить ему пользоваться ванной, но всем остальным просто не хватает воды, холодной и горячей, чтобы принимать ванну чаще раза в неделю. Когда же наконец подходит наша очередь, мы зачастую только ополаскиваемся, тем более что использование ароматической пены и туалетного мыла все равно не приветствуется. В результате всех ограничений, а также из‑за того, что многие из нас занимаются тяжелой физической работой в одежде, которую нет возможности менять или стирать каждый день, от нас частенько больше пахнет нашим телом, нежели чем‑то другим, а Неверные, зная об этом, не перестают нас подкалывать. Понятно, что мне самой нечасто приходится выполнять черную работу, но все же по воскресеньям, перед тем как идти в Данблейн на встречу с мистером Уорристоном, я обычно устраиваю помывку.)
Но самое главное – у них в доме есть электричество.
Покосившись в сторону прихожей, я наклонилась к столику подле кресла миссис Уорристон, где под настольной лампой лежала стопка толстых книг. Моя рука нащупала выключатель: щелк – и лампа зажглась, вот так, без малейшего усилия. Щелк – погасла.
Я содрогнулась от стыда за такое ребячество. Но это был урок, пример того, как простейшее техническое приспособление может сбить с толку, обмануть, поманить мишурой, ввергнуть мысли в хаос и породить одержимость, заглушая слабый, тихий голос, которым единственно и напоминает о себе Бог. Я снова украдкой взглянула в сторону прихожей. Мистер Уорристон все еще разговаривал по телефону. Поставив чашку на столик, я пошла рассматривать CD.
Коробочка не представляла никакого интереса, а вот радужно‑серебристый диск завладел моим вниманием.
– Поразительная штука, верно? – сказал Уорристон, возвращаясь в комнату.
Я кивнула, робко передавая ему диск. Меня так и подмывало спросить мистера Уорристона, нет ли у него записей моей кузины Мораг, всемирно известной баритонистки, но это могло бы выглядеть как хвастовство достижениями другого человека, так что я сдержалась.
– Трудно поверить, что сюда втиснуто семьдесят минут музыки, – продолжал он, наклоняясь к устройству.
На панелях вспыхнуло множество ярко‑красных, зеленых и желтых огоньков; мягко высветились янтарные окошки с отчетливыми черными надписями. Мистер Уорристон нажал какую‑то кнопку, и из щели выскользнула небольшая подставка. Уорристон положил на нее диск, снова надавил на кнопку, и лоток уехал внутрь.
– Кто‑то, наверное, скажет, что звук якобы не живой, но по мне…
– Их нужно переворачивать, как пластинки? – спросила я.
– Что? Нет. – Мистер Уорристон выпрямился, нажал Другую кнопку, и нас окружила музыка. – Нет, проигрывается только одна сторона.
– А почему? – спросила я.
Это поставило его в тупик.
– Веришь ли, понятия не имею, – озадаченно сказал мистер Уорристон. – Действительно, почему бы не делать записи с обеих сторон, чтобы увеличить объем… – Он уставился на плеер. – Можно использовать два лазера или просто переворачивать вручную… хм. – Он улыбнулся мне. – Надо написать в рубрику «Спрашивайте – отвечаем». В самом деле хороший вопрос – Он кивнул в сторону моего деревянного стула. – Давай‑ка тебя немножко развернем, для лучшего стереоэффекта, не возражаешь?
Я улыбалась, довольная, что мой технический вопрос даже мистеру Уорристону оказался не по зубам.

***

Прослушав диск, я поблагодарила Уорристонов за гостеприимство, отказалась, когда они предложили накормить меня обедом или хотя бы подвезти до дому, и отправилась назад тем же путем. День был теплый, высоко в прозрачном голубом небе виднелись легкие облака. Дойдя до небольшого лужка, я уселась на залитый солнцем пологий берег реки Аллан‑Уотер, пятнистый от теней, отбрасываемых листвой, и там съела яблоко и пакору с хаггисом, которыми снабдила меня в дорогу сестра Анна.
Широкая река бурлила и сверкала над гладкими валунами; на другом берегу, прячась за деревьями, громыхал поезд. Я свернула и засунула в карман вощеную обертку от пакоры, спустилась к реке и, сложив ладони чашечкой, напилась воды, чистой и прохладной.
Стряхивая с рук капли и оглядываясь вокруг с ликующим сердцем, я размышляла о том, каким прекрасным Бог создал этот мир, но вдруг вспомнила, что на этом самом месте два года назад, когда я точно так же шла по тропинке, какой‑то мерзавец‑неверный затащил меня в кусты.
Рука, зажавшая мне рот, пахла прогорклым жиром, а из ненавистного рта воняло табаком.
Прошло несколько секунд, прежде чем мой жалкий, неповоротливый умишко осознал, что это, как выражается бабушка Иоланда, не учебная, а боевая тревога.
Само собой разумеется, именно бабушка Иоланда организовала те уроки самозащиты, благодаря которым мне удалось вырубить (опять же, словечко Иоланды) этого подонка.
Я дождалась, пока он перестанет тащить меня задом наперед, встала на ноги (кажется, он пытался меня повалить, но я вцепилась ему в руку), потом резко двинула по голени – благо хожу в грубых фермерских башмаках – и всей тяжестью навалилась на подъем его ступни; хруст оказался на удивление громким.
Разжав руки, негодяй завопил; мне даже не пришлось доставать шестидюймовую булавку (Иоланда вручила мне ее самолично), вставленную в лацкан дорожной куртки по самую головку из черного янтаря.
Насильник корчился на бурой земле; как оказалось, это был тощий парень с давно не стриженными черными патлами, одетый в дешевую черную куртку с двумя белыми полосами, линялые синие джинсы и грязные черные кроссовки. Ухватившись за ногу, он всхлипывал и непристойно ругался.
К стыду своему, я не осталась рядом и не попыталась его урезонить; не объяснила, что, несмотря на его слабость и греховность, Бог все равно к нему благосклонен, и если только он решится искать, то найдет глубокую, обогащающую и бесконечную любовь в поклонении Господу, а это, несомненно, принесет гораздо больше радости, нежели какой‑то краткий спазм удовлетворения, тем более достигнутый путем насилия и принуждения такого же человеческого существа, да к тому же начисто лишенный таинства Любви. Более того, пока он беспомощно катался по земле, меня так и подмывало пару раз пнуть его по башке все теми же тяжелыми, прочными ботинками. Но вместо этого я просто отыскала и отряхнула свою шляпу (а сама краем глаза наблюдала, как этот гад, скуля, отползает подальше в кусты), спустилась вниз к сверкающей на солнце реке и умылась, чтобы избавиться от запаха жареной картошки и застарелого табачного дыма.
– Сейчас в полицию заявлю! – крикнула я с тропинки в сторону шумевших на ветру деревьев.
Однако не заявила и оттого терзалась ноющим чувством вины – по разным причинам.
С той поры, как говорится, много воды утекло; хочу верить, этот страдалец больше никому не причинил зла и нашел для своей любви чистую отдушину в поклонении Создателю.
Насухо вытерев руки о куртку, я пошла своей дорогой.

***

В Верхне‑Пасхальном Закланье царила суматоха, в воздухе пахло бедой; я как раз успела на военный совет.

Глава 3

На другое утро, когда серый рассвет лишь смутно брезжил в неподвижном тумане, я с плеском окунулась в воду чуть ниже по течению от железного моста, чувствуя, как под ногами, на дне мутноватой реки, хлюпает холодный ил. Наверху, на крутом берегу, под мрачным пологом из нависших деревьев, безмолвно стояло почти все взрослое население нашей Общины.
Подтянувшись, я забралась в резиновое суденышко, которое удерживала в равновесии сестра Анджела. Брат Роберт передал ей с берега старый вещевой мешок, а она вручила его мне. Я положила мешок на колени. Ботинки, связанные шнурками, болтались у меня на груди, а шляпа была закинута за спину.
Брат Роберт тоже скользнул в воду. Он перехватил мое необычное плавательное средство и передал сестре Анджеле саперную лопатку, которая из ее рук перешла ко мне. Я вынула инструмент из чехла и закрепила лезвие, пока сестра Анджела студеной речной водой омывала мне ноги – они свешивались за борт, – а потом медленно и почтительно отирала ступни полотенцем.
Я взглянула на тех, кто наблюдал с берега: их дыхание, слившись в единое целое, повисло облачком у них над головами. Среди прочих стоял сам дед Сальвадор, выделяясь белым облачением на фоне сдержанных, неброских полутонов.
Сестре Анджеле передали пару носков, которые она аккуратно натянула мне на ступни. Я вручила ей свои ботинки, и она зашнуровала их у меня на ногах.
– Готова, дитя мое? – негромко спросил с берега наш Основатель.
– Готова, – ответила я.
Сестра Анджела и брат Роберт ждали сигнала. Дед кивнул, и они уверенным движением оттолкнули лодку от берега, по направлению к середине реки. «Плыви с Богом!» – прошептала сестра Анджела. Брат Роберт склонил голову. Течение подхватило мое странное суденышко и закружило его, унося вниз по течению. Я окунула лопатку в шелковисто‑серую воду, стараясь как можно дольше не терять из виду братьев и сестер.
– Плыви с Богом – с Богом – плыви – с Богом – плыви с – Богом – с Богом – Богом – с – плыви… – шептали остальные, и голоса смешивались, заглушаемые журчанием реки и отдаленным мычанием просыпающихся коров.
Наконец, перед самыми порогами, я успела заметить, как дед Сальвадор поднял руку, и различила его рокочущий голос, перекрывающий все остальные крики: «Плыви с Богом, Исида».
Тут мое суденышко попало в водоворот, и весь мир завертелся. Я стала грести с другого борта и оглянулась назад, но река уже мчала меня прочь от наших мест, так что я увидела лишь камыши, кустарник и чудовищные щупальца черных деревьев, свисавшие с туманных берегов.
Сжав губы, я сплавлялась вниз по течению, в сторону моря и Эдинбурга, где, согласно возложенной на меня миссии, мне предстояло перво‑наперво посетить дом Герти Поссил.

***

– Что? – Я не верила своим ушам.
– Твоя кузина Мораг, – говорил дед Сальвадор, – сообщает в письме из Англии, что не собирается возврашаться в конце месяца, чтобы присутствовать на Празднике, потому как наконец‑то обрела – так она выражается – истинный путь к Богу. Мораг вернула последнее ежемесячное пособие, которое мы ей отправили.
– Ужас! – вскричала я. – Какая ложная вера могла развратить ее разум?
– Этого мы не знаем, – поставил точку Сальвадор.
Разговор происходил в общинной конторе; напротив, на той же лестничной площадке, располагались апартаменты Сальвадора. В беседе участвовали мой дед, сводная тетка Астар, Аллан, сестра Эрин, сестра Джесс и я. Только что вернувшись из Данблейна, я все еще держала в руках дорожную шляпу. На границе наших владений ко мне по старым железнодорожным путям подбежал брат Витт и, задыхаясь, сообщил, что меня срочно требуют домой; дальше мы бежали вместе.
– Надо ей написать, – сказала я. – Разъяснить ошибочность такой позиции. Не проливают ли свет предыдущие письма на точную природу ее заблуждений? Она сейчас живет в Лондоне? По‑моему, брат Зебедий все еще там; что ему мешает с ней поговорить? Может, нам следует провести общую молитву? Наверное, Мораг потеряла свой экземпляр «Правописания» – не выслать ли ей новый?
Аллан, покосившись в сторону деда, досадливо бросил:
– Не догоняешь, Ай.
– Что конкретно? – Я положила шляпу и сняла куртку.
– Сестра Мораг важна для нас во многих отношениях, – высказалась Астар.
Ей сорок три, она на год младше своей сестры Калл и. Только лицо у Калли смуглое, а у Астар – бледное, европейское. Высокая, чувственная Астар, с длинными, блестящими черными волосами, заплетенными в косу до пояса, и с большими глазами под тяжелыми темными веками, приходится матерью Индре и Гимену. Она одевается еще более непритязательно, чем все мы, но даже в длинных, бесформенных балахонах ей удается излучать элегантность и уверенность.
– Всем нам она чрезвычайно дорога, – продолжала Астар.
– Дело вот в чем, – вмешался Сальвадор, и Астар, почтительно склонив голову, прикрыла глаза. – По моему глубокому убеждению, мы печемся о душе сестры Мораг ничуть не меньше, чем о душах остальных членов нашей Общины, и потому, весьма остро переживая измену, готовы в любом случае приложить все усилия для безотлагательного возвращения отступницы в лоно нашей Церкви; вместе с тем уход Мораг не замедлит сказаться на наших ближайших планах – я имею в виду Праздник: как нам теперь его проводить?
Я повесила куртку на спинку стула. Сальвадор мерил шагами контору, прохаживаясь меж двух высоких окон. Сестра Эрин заняла позицию у дверей, возле секретарского столика с пишущей машинкой «ремингтон». У противоположной стены, сложив руки на груди, бледный и понурый, стоял Аллан, не отходивший от своего письменного стола, который перегораживал значительную часть пространства перед камином.
– Светлейший дедушка, могу ли я?.. – спросил Аллан. Сальвадор жестом позволил ему продолжать.
– Исида, – сказал Аллан, простирая ко мне руки, – беда в том, что мы делали ставку на Мораг как на почетную гостью нынешнего Праздника. Мы рассылали приглашения нашим единомышленникам в разных частях света, подчеркивая известность Мораг и ее непоколебимую веру…
Я была потрясена.
– Впервые слышу!
Мы всегда чурались огласки. Нам ближе беседы с глазу на глаз (хотя, если требуют обстоятельства, мы готовы вешать даже на улицах, громко призывая слушателей).
– Что уж теперь, – забормотал Аллан, все такой же бледный и удрученный. – Так получилось.
Он покосился на дедушку, но тот отводил глаза, покачивая головой.
– На том этапе не было особой необходимости посвящать тебя в эти дела, Светлейшая Исида, – произнесла Эрин, хотя и не слишком убедительно.
– Суть в том, что Мораг не приедет на Праздник, будь он неладен, – выпалил Сальвадор, не дав мне ответить.
Он развернулся и прошагал мимо меня. На нем была свежая риза кремового цвета – конечно же, из шерсти наших собственных овец. Подобное одеяние Сальвадор носил каждый день, но в тот раз он выглядел непривычно – таким взволнованным я его прежде не видела.
Мораг – жизнерадостная, талантливая, красивая – всегда ходила у деда в любимицах. У меня было подозрение, что, так сказать, с открытым забралом, не прикрываясь званием Богоизбранницы, дарованным мне исключительно датой моего появления на свет, я бы проиграла Мораг в споре за расположение нашего Основателя. От этой мысли я не испытывала ни горечи, ни ревности; мы с Мораг были когда‑то самыми близкими подругами, и до сих пор, даже по прошествии всех этих событий, ближе ее у меня есть только Софи Вудбин; так же как и дедушка, я души не чаяла в своей кузине; Мораг нельзя не любить (среди нашей многочисленной родни иногда попадаются такие вот светлые личности).
– Когда это стало известно? – спросила я.
– Письмо пришло сегодня утром, – ответил Аллан, кивком указав на потертую от времени зеленую кожаную столешницу, где белел листок бумаги.
Я взяла письмо; Мораг неукоснительно писала домой последние шесть лет, с тех самых пор, как переехала в Лондон. До этого времени каждое новое письмо переполняло нас гордостью за ее успехи; дважды она приезжала в гости – сказочно‑экзотическое, почти неземное создание, с точеной фигуркой и стильной прической, с непринужденной грацией в движениях.
Текст письма по обыкновению был напечатан без помарок (как мне сказал когда‑то Аллан, у него закралось подозрение, что Мораг использует так называемый «текстовый процессор», и я долго мучилась, пытаясь сообразить, для чего текстовый процессор измельчает слова – подобно тому как кухонный процессор, который мне доводилось видеть в действии, измельчает продукты). Подпись Мораг стала еще более четкой и размашистой. Само сообщение оказалось кратким; впрочем, моя кузина никогда не отличалась многословием. Я обратила внимание, что она до сих пор не знает, когда частица «не» пишется слитно, а когда раздельно. Напечатанный в верхней части письма адрес ее квартиры в Финчли был вычеркнут.
Эти наблюдения были высказаны мною вслух.
– Она переехала? – спросила я.
– Похоже на то, – ответил Аллан. – Послание, которое отправила ей сестра Эрин, вернулось с пометкой «Адресат выбыл». Предпоследнее письмо сестры Мораг, перед нынешним, было написано на бланке Королевского оперного театра в Лондоне. Нам, пожалуй, следовало бы еще тогда заподозрить неладное, но мы предположили, что плотный график Мораг не дает ей возможности держать нас в курсе событий.
– Ну, что будем делать? – спросила я.
– Я назначил внеочередную службу на пять часов вечера, – сказал Сальвадор и остановился, чтобы выглянуть в окно. – Тогда и обсудим этот вопрос.
Через несколько секунд он развернулся и пристально посмотрел в мою сторону.
– Буду признателен, если… – Он недоговорил, в несколько шагов пересек комнату, обнял меня за плечи и заглянул в глаза.
У самого деда глаза темно‑карие, цвета конского каштана. Он на дюйм ниже меня ростом, но такой осанистый, что выглядит исполином. У него была крепкая хватка, а густая борода и курчавые седые волосы сияли в солнечном свете не хуже нимба.
– Исида, девочка моя, – негромко продолжил он. – Возможно, мы попросим тебя отправиться туда, где обитают Пребывающие во Тьме и Сени Смертной.
– Ох, – вырвалось у меня.
– Вы с Мораг были дружны, – продолжал дед. – Ты ее понимаешь. К тому же ты – Богоизбранница. Если кто‑нибудь и может повлиять на Мораг, то, думаю, одна ты.
Он не отводил взгляда.
– А как же поправки к «Правописанию», дедушка? – спросила я.
– Сейчас не до этого, – нахмурился Сальвадор.
– Исида, – вставил Аллан, подбираясь к нам поближе, – ты вовсе не обязана соглашаться, а кроме того, – он осторожно покосился на деда, – у тебя достаточно причин никуда не уезжать. Если испытываешь хоть малейшие колебания, лучше оставайся здесь, с нами.
Сестра Эрин откашлялась и скорбно заговорила:
– По всей видимости, нам надлежит смириться с мыслью, что Мораг уже не вернется; в таком случае на время Праздника ее заменит Светлейшая.
Сальвадор помрачнел. Аллан впал в задумчивость. Астар заморгала. Я судорожно сглотнула, стараясь не выдать своего потрясения.
– Возможно, на собрании будут высказаны другие мысли, – предположила Астар.
– Остается только молиться, – сказал Аллан.
Дед похлопал его по плечу и, повернувшись, снова посмотрел в мою сторону; теперь все взоры устремились на меня одну.
Очевидно, от меня ждали хоть какой‑нибудь реакции.
– Ну, что ж поделаешь, – выговорила я, пожав плечами. – Надо – значит надо.

***

Служба проходила в зале собраний, где в прежние времена устраивали балы. Присутствовали все взрослые. Дети постарше присматривали за малышами в классной комнате, находившейся на первом этаже, по диагонали от зала.
Зал собраний – это простое, скромное помещение с высокими окнами, белыми стенами и небольшим, по колено высотой, амвоном у дальней стены. В углу орган с двумя рядами клавиш, примерно шести футов в высоту. Звуки в нем образуются при помощи раздувающихся мехов. Во время службы в честь какого‑нибудь торжественного события – полнолуния, крещения или свадьбы – я бы уже сидела за органом и играла, но сейчас мое место было в молельне, среди остальных.
В передней части амвона располагается аналой с двумя благовонными свечами; дед стоял за аналоем, а паства расселась на деревянных скамьях и смотрела на него снизу вверх. У задней стены находится алтарь: это длинный стол, покрытый прямым отрезом белого сукна, на котором стоят наши сосуды со святыми дарами. Стол изготовлен из обломков, выброшенных на берег в Ласкентайре, а покрывало соткано в Верхне‑Пасхальном Закланье из шерсти наших собственных овец. В центре алтаря стоит деревянный ларчик, где хранится склянка нашего священного снадобья под названием жлоньиц; дальше, на помятом серебряном подносе, красуется высокий русский самовар. Остальная часть алтаря уставлена всевозможными шкатулками и ящичками.
Сальвадор поднял руки над головой, требуя прекратить разговоры. В зале наступила тишина.
Самовар уже закипел, чай заварился; сестра Астар наполнила большую чашу. Вначале она вручила напиток Основателю, и тот сделал маленький глоток. Потом Астар передала чашу сидевшим в переднем ряду. Следующей пригубила я, потом Калл и, потом сама Астар, за ней Аллан – и далее все по очереди. Чай был самым обычным, но этот напиток имеет для нас огромное символическое значение. Чаша вернулась с задних рядов с остатками остывшего чая на самом донышке, и Астар пристроила ее на алтаре, с самого края.
Далее по рядам пустили тарелку с холмиком обычного топленого сала. Каждый провел по нему пальцем и слизнул жир. Вслед за тем принесли большое полотенце для вытирания рук.
Сальвадор снова призвал к тишине, потом закрыл глаза и склонил голову. Мы последовали его примеру. Наш Попечитель произнес краткую молитву, прося Господа призреть нас, направить наши мысли и – если мы достойны, если готовы слушать, если души наши открыты для слова Божьего – говорить с нами. Наш Основатель попросил всех встать. Мы поднялись.
Настало время пения на языках.
Это обычная примета нашей жизни, и мы в значительной мере воспринимаем ее как данность, но такое пение, насколько можно судить, повергает непосвященных в состояние глубокого шока. Как говорит бабушка Иоланда, «это надо слышать…».
Сальвадор всегда задает тон – его мощный, раскатистый голос гремит, заглушая все остальные, и к этому глубокому, роскошному басу постепенно добавляются наши голоса, подобно тому как стадо следует за пастырем, а оркестр повинуется дирижеру. Такое пение может показаться пустой, бессмысленной какофонией, но через этот величественный хаос мы общаемся друг с другом, когда поем каждый сам по себе и в то же время в полном единстве и согласии с остальными. Мы не следуем никакой партитуре, нет у нас и согласованного заранее сценария; ни в начале, ни в конце нам неведомо, куда заведет наша песня, и, несмотря на это, мы поем в совершенной гармонии, объединенные лишь общей верой.
Этот ритуал призван напоминать о первом и наиболее славном видении, посетившем нашего Основателя в ту штормовую ночь, когда он лежал при смерти в Ласкентайре. Пока дед находился в состоянии транса, его дух воспарял над миром и проникал в неведомые глубины, а губы шептали слова, непонятные другим. Пение на языках приносит мир в наши души и сообщает нам глубокое чувство единения. Мы никогда не знаем, сколько продлится хор, но в конце концов, когда всем кажется, что уже пора, звук замирает, и наступает тишина. Так было и в этот раз.
Пение, во время которого нас словно обнимала вечность, закончилось. Мы тихо улыбались, смахивая слезу, и отзвуки хора эхом звучали в наших сердцах.
Сальвадор дал нам собраться с мыслями, а потом произнес еще одну краткую молитву, возблагодарив Господа за благодать пения на языках. Наконец он с улыбкой призвал всех садиться.
Мы сели. Сальвадор ухватился за края аналоя, вновь склонил на мгновение голову, а вслед за тем повел речь о Мораг: упомянул ее приветливость, талант и красоту, подчеркнув, какое место отводилось ей в наших планах миссионерской деятельности. Закончил он словами:
– К несчастью, обстоятельства сложились иначе. Прошу, сестра Эрин.
Сестра Эрин кивнула, поднялась со скамьи и, встав у аналоя рядом с Сальвадором, объяснила возникшую ситуацию так, как нам виделось. Когда она вернулась на свое место, ей на смену пришел Аллан, который изложил намеченные решения, включая возможность послать кого‑нибудь из наших на поиски Мораг, с тем чтобы попытаться вернуть ее в лоно Церкви; мое имя при этом не упоминалось. Потом Сальвадор объявил открытое обсуждение.
Калли заявила, что, прежде всего, не нужно было отпускать Мораг в Лондон (Сальвадор закатил глаза), повторила то же самое другими словами еще пару раз и наконец перешла к теме трав и приправ, открывающих широкие возможности для проповеди нашего вероучения через рецепты моих бабушек Аасни и Жобелии – родной и двоюродной: право слово, если поставить дело на широкую ногу, то на вырученные деньги можно будет содержать хоть целый оркестр (старая песня).
Когда спросили мнения Астар, та вежливо уклонилась от прямого ответа.
Малькольм, муж Астар, рослый, грубоватый с виду, но добросердечный человек, пробурчал, что молодые – все неслухи, а посему, на его взгляд, не стоит идти у них на поводу; глядишь, беглянка поартачится‑поартачится да и приползет обратно, так что нечего и огород городить (дед недовольно нахмурил брови).
Юркий, неугомонный Индра, мастер на все руки, вызвался отправиться на поиски заблудшей и вправить ей мозги (это предложение почти у всех вызвало неодобрительный ропот).
Сестра Джесс, лекарша, маленькая, хрупкого сложения женщина, отметила, что Мораг уже вполне взрослая; коль скоро она решила не приезжать на Праздник, значит, так тому и быть (в этом месте многие ахнули и покачали головами).
Брат Калум, директор нашей школы, с усилием распрямив сутулую спину, предложил дать несколько строк в раздел частных объявлений какой‑нибудь газеты – глядишь, Мораг прочтет и сама выйдет на связь (последовала та же реакция).
Сестра Фиона, жена брата Роберта, спросила, нельзя ли подключить к делу брата Зебедия (знавшие Зеба дружно прыснули: от него пользы – как от козла молока, даже ни разу не потрудился сходить на концерт Мораг, хотя живет в Лондоне).
Брат Джонатан призвал всех шире смотреть на вещи: почему бы, например, не нанять частного детектива, который выследит отступницу, а если повезет, даже похитит ее и водворит домой? Можно не сомневаться: его отец профинансирует эту акцию. Если уж на то пошло, продолжил он (когда ответом стало неодобрительное молчание), у него, у Джонатана, тоже имеются кое‑какие средства: один‑единственный звонок биржевому маклеру или управляющему банка на Каймановых островах… Дело‑то яйца выеденного не стоит! (Брат Джонатан еще молод; его отец работает в страховой компании Ллойда. Подозреваю, этот парень у нас не задержится.)
Аллан терпеливо, причем не в первый раз, начал объяснять, как важно блюсти Святость Источника, если речь идет о денежных средствах. Презренный металл воистину достоин презрения, но необходимо сознавать, что наименее пагубными являются средства, вырученные от земледелия и рыболовства, а также от исполнения классической музыки – предпочтительно, классической духовной музыки.
Джонатан снова вскочил и похвалился, что, мол, есть у него, как бы это сказать, близкий друг, филантроп, открывший студию звукозаписи в здании старинной церкви… (При этих словах даже Сальвадор пришел в негодование. Говорю же, Джонатан – не наш человек.)
Наконец, сестра Эрин огласила предложение направить меня в Лондон, чтобы я хоть как‑то образумила Мораг (большинство взглядов устремилось на меня; я обвела глазами собравшихся, храбро улыбаясь и стараясь не краснеть). Сестра Фиона Б. поднялась и сказала: вот‑вот, самое время задуматься о духовном разладе нашей заблудшей сестры, а не только о способах ее водворения обратно. Это предложение было встречено аплодисментами и возгласами «аллилуйя»; и Сальвадор, и Аллан нехотя кивнули.
Сестра Бернадетта выразила мнение, что я, как священная особа, Богоизбранница, не должна подвергаться опасности – мыслимое ли дело отправлять меня в Царство Грешников?
– Вавилондон! – возопила сестра Анджела и забилась в конвульсиях, лопоча что‑то нечленораздельное.
(Сестра Анджела легко возбудима и склонна к припадкам. Заботливые братья и сестры осторожно, но твердо скрутили ей руки.)
Брат Хэрб тоже высказался в том смысле, что меня отпускать не резон; но если до петли дойдет, я все же сгожусь для этого поручения больше других, а риска будет меньше – как‑никак, помазана Богом.
Обсуждение затянулось; когда слово предоставили мне, я выразила самую искреннюю готовность отправиться в Лондон и усовестить Мораг, если на то будет общая воля. С этим и вернулась на свое место.
В молельне впору было зажигать светильники. Через некоторое время Сальвадор объявил, что скрепя сердце склоняется к единственно возможному решению – просить меня выйти из Праведных Пределов в Города Неверных, чтобы укрепить веру Мораг. Тут же была намечена внеурочная служба для обсуждения новых обстоятельств, которые могли вскрыться за неделю, и для рассмотрения дополнительных предложений по выходу из тупика. Тем не менее главная ответственность лежала теперь на мне, и нам оставалось только довериться Создателю, дабы я не осталась без защиты и наставления в походе к Непросвещенным.
Повинуясь взгляду дедушки, я встала и подтвердила, что почту за честь взять на себя эту миссию, смиренно приму неизбежное временное изгнание и отправлюсь в путь, как только это будет признано целесообразным. Выскочивший вперед Аллан объявил, что мы – он сам, Калли, Астар, Малькольм, Калум и я, с нашим Попечителем во главе, удаляемся для обсуждения следующего шага. Решительно поднявшись, я предложила, чтобы к нам присоединился брат Индра, и все с этим согласились.
Собрание окончилось заключительной молитвой, и дежурные по кухне побежали готовить запоздалую вечернюю трапезу, которая включала индийские пирожки «самоса», начиненные шотландским хаггисом, шотландскую брюкву с индийскими специями, кровяную колбасу под томатно‑кориандровым соусом «бхаджи» и индийские творожные кубики «панир» с овсянкой и шпинатом.

***

Мало‑помалу занимался рассвет. В крепнущем хоре утренних звуков я продолжала грести сквозь клочья тумана, между илистыми, поросшими травой речными берегами, откуда на меня озадаченно взирали коровы. Тучные и малоподвижные, они даже переставали жевать свою жвачку, чтобы промычать что‑то мне в спину.
– Сами вы «му», – не сдержалась я.
Дорожный мешок, лежавший на коленях, мешал грести; я оттолкнула его от живота, стиснула коленями и переправила в недра автомобильной камеры, к которой Индра приварил в качестве днища кусок резины, чтобы у меня не промокала задница. Мешок жалобно шуршал, пока я загоняла его под себя; грести стало намного легче.
Содержимое котомки составляли: экземпляр «Правописания» (с самыми последними исправлениями Сальвадора, торопливо внесенными мною от руки в соответствии с нашими заметками); старые, потрепанные, но изящные томики в кожаных переплетах – «Путь паломника» Джона Беньяна, «Уэверли» Вальтера Скотта, «Потерянный рай» Джона Мильтона и «Сокровищница знаний» Мондера; несколько пузырьков с ценными снадобьями (речной ил, печная зола, мазь из морских водорослей); походный гамак; спальный мешок, компактная Сидячая доска, всевозможные карты, миниатюрный фонарик со свечой; маленькая жестянка со спичками, устойчивыми к ветру и воде; несколько конвертов, бумага, марки и карандаш; перочинный ножик; пачка из двадцати девяти купюр по одному фунту; сухой паек в вощеном пакете; бутылка воды; самые необходимые туалетные принадлежности и сменная одежда.
Последний военный совет нашего подкомитета был призван решить, каким способом мне надлежит добираться до Эдинбурга. Я уже определила для себя вид транспортного средства и сумела отстоять свою точку зрения, несмотря на возражения кое‑кого из участников. Брат Индра, недолго думая, согласился проверить и подправить автомобильную камеру и пошел заниматься делом.
Заранее изучив старые карты, я наметила путь к дому Герти Поссил; у меня также появилась мысль, как проделать и гораздо более длительное путешествие – до Лондона, по юго‑востоку Англии. Мои аргументы одержали верх.
Прежде чем продолжить свой рассказ, попытаюсь объяснить, почему – учитывая важность и срочность моей миссии – я не прибегла к более быстрому и очевидному способу передвижения: например, не села на скорый поезд прямого сообщения и не вызвала такси, чтобы доехать до аэропорта в Глазго или Эдинбурге. Тут потребуется небольшое богословское отступление.

***

Бог не принадлежит ни к мужскому, ни к женскому полу, но имеет черты обоих полов, равно как и всего остального на свете.
О Боге у нас всегда говорят просто «Бог», но при этом употребляют местоимение третьего лица во множественном числе, дабы мы помнили о таинственной и в конечном счете невыразимой природе Их сущности.
Бог всеведущ, но это относится к отдаленному будущему, то есть к области стратегии, а не тактики (в противном случае существование времени было бы излишним).
Бог также всемогущ, но, выбрав для создания нашей Вселенной экспериментально‑творческую модель, Они не склонны вмешиваться в происходящее, разве что события приблизятся к апофеозу счастья либо, наоборот, к апокалипсическому кошмару.
Для Бога наша Вселенная служит чем‑то вроде снежного пейзажа или содержимого пробирки, далеко не единственных на этом свете; у Них есть много других миров, и, хотя Они нас любят и не оставляют своей заботой, мы не являемся единственным предметом Их любви и попечения.
Человек видится Богу ущербным ребенком; Они любят его и ни за что не отвергнут, но Они не могут без сожаления думать о несовершенстве своего чада.
Дьявола не существует, есть лишь тень самого человека, которая омрачает лучезарное величие Бога.
В человеке живет частица Божественного духа, но, хотя Бога можно назвать совершенным, Их совершенство происходит от Их бесконечной всеохватности; следовательно, эта сторона Божественных качеств у человека отсутствует.
Человек является Божьим созданием, сотворенным, чтобы служить Им и надзирать за Вселенной, но его настолько затянула трясина земного существования, что он оказался испорчен своим собственным интеллектом и взялся изменять второстепенные вещи, которые лишь кажутся значимыми, вместо того, чтобы попытаться выполнить более трудную, но в основе своей гораздо более благородную задачу, для которой его предназначил Бог. В этом отношении человек похож на дитя, которое резво ползает, но не хочет встать и научиться ходить.
Человек должен учиться ходить, ища опору в своей духовности, а не ползать, ища опору в своих технических новшествах, пока эти новшества – выступающие материальным выражением его духовной тени – не разрушили его окончательно.
Конечная цель, для которой Бог предназначил человека, не известна и даже не постижима в нашем нынешнем состоянии; мы должны духовно повзрослеть, прежде чем сможем осознать, что Бог уготовил нашему духовному роду; все прежние понятия о Небесах (а также о преисподней), о Втором Пришествии, о Судном дне являются ребяческими уступками нашему собственному невежеству. Постижение конечной цели Бога входит в задачи будущих пророков.
Каждого из нас после смерти ожидает воссоединение с Господом; освобождаясь от тесной и замкнутой телесной оболочки, мы сливаемся со Вселенной. Новые души берутся из океана духа, который и есть сам Бог во Вселенной, и подчас ничтожная частица памяти о каком‑то предыдущем существовании оказывается способной пройти через неотделимые друг от друга мучительные потрясения: смерть‑распад и рождение‑преображение; отсюда возникла заманчивая, но по сути чудовищно пустая и самонадеянная теория реинкарнации.
Существует возможность достижения Человеком совершенства перед лицом Бога; ведь человеческая природа не остается застывшей; подобно тому, как она меняется в процессе эволюции, точно так же она может измениться, если прислушиваться душой к голосу Бога.
Твое тело и есть твоя душа (при этом ее средоточие – это мозг, как точечный контакт в старом детекторном радиоприемнике). Мы пока достоверно не знаем, как он работает, и, возможно, никогда не сможем понять без непосредственной помощи Бога.
Плотская любовь представляет собой единение душ и потому священна.
Все священные книги и все религии содержат зерна истины, воспринятые от Божественного разума, но политика и деньги искажают сигнал, и ключ в том, чтобы снизить помехи и спокойно прислушаться к своей душе (которая для нас служит радиоприемником, что дарован Богом).
В некоторые (якобы случайные, но на самом деле закономерные) психологические моменты можно услышать, как с тобой говорит Бог; к примеру, если кто‑то стоит в поле, уставившись бессмысленным, казалось бы, взглядом в пространство, не следует его беспокоить (могу добавить, что, как следствие, того или иного члена Общины нет‑нет да и принимают за пугало).
«Прием» – так называется этот процесс.
Вполне естественно, что некоторые люди слышат Глас Божий более отчетливо, чем другие, и за это их обычно величают пророками.
Первое видение, или озарение, пророка будет, скорее всего, самым пронзительным, но в то же время и наиболее искаженным примесью всего, что пророк пережил до этого. Следовательно, самое раннее толкование такого откровения будет наименее точным, в значительной степени отравленным предрассудками и заблуждениями пророка. Полный рассказ, истинное послание выявляется постепенно, с течением времени, путем пересмотров, исправлений, последующих интерпретаций, даже заметок на полях – в этом видны настойчивые попытки Бога прояснить для человека Их сущность через несовершенный приемник, коим служит человеческая душа.
До того как нашему Основателю открылось все вышеизложенное, другие пророки успели поведать немало правдивого и полезного, однако их учения, втиснутые в прокрустово ложе основных религий, вскоре утратят изрядную долю своей силы.
По этой причине лучше всего относиться к откровениям и учениям других с уважением, но в то же время осмотрительно, всецело полагаясь на учение нашего собственного Попечителя и прислушиваясь к Голосу, который звучит внутри нас, – к Гласу Божьему.
Благодать и успокоение таятся в отдаленных закоулках жизни, к которым нет прямого пути; они прячутся в незаметном, скрытом и неоцененном; в расщелинах; в промежутках между булыжниками, которыми вымощена жизнь (это положение называется Принципом окольных путей, или Принципом опосредованности).
Таким образом, кто идет к цели окольными путями, не так, как все остальные, пусть даже без видимой причины, тот исполнится добродетели и откроет себя для просвещения.
Чем меньше наша жизнь будет связана оковами общепринятых условностей и стандартов, тем меньше глушения и помех мы испытаем со стороны механизмов цивилизации, а в результате повысим свою чувствительность к сигналам, посылаемым Богом.
Родиться двадцать девятого февраля – это неплохое начало.

***

Ну как, теперь картина проясняется? Вместо того чтобы сесть на поезд, автобус или попутку до Эдинбурга, я гребу вниз по течению извилистой, мутной реки, не располагающей к водному туризму, и намерена прошагать пешком полгорода, как только доберусь до места, – все это необходимо для сохранения святости моей миссии. Такой способ передвижения очистит путь и в конечном счете увеличит шансы на успех, поскольку мое странствие, в глазах Бога, не омрачено суетой, а душа, насколько это возможно, не отравлена мышиной возней Непросвещенных.
Я продолжала грести, окутанная туманным, светлеющим утром, и по‑прежнему плыла мимо пастбищ, но уже различала шум автомагистрали и видела крыши фермерских построек над высокими, поросшими травой берегами. Позади осталось место, где прежде, видимо, был висячий пешеходный мостик – о нем напоминала пара бетонных опор, похожих на обелиски, разлученные грязно‑бурой рекой. Около Крейгфорт‑Хауса путь перегородила запруда из древесных обломков и прочего мусора. В этой схватке я едва не потеряла шляпу, когда тулья зацепилась за серую ветку, с которой клочьями свисали водоросли. Проплыв под несколькими мостами, я завернула за следующую излучину, где в реку Форт впадает ее приток Тейт. По правую руку от меня располагалась военная база. Алюминиевые остовы катеров, выкрашенные в защитный цвет и сложенные в ряд на траве, были единственными плавательными средствами, которые попались мне на пути.
Сверху нависло серое днище виадука; у меня над головой в искрящемся тумане прогрохотала одинокая фура. В тот же миг течение усилилось, я приблизилась к каким‑то маленьким низменным островкам и проплыла мимо двух рыбаков, стоявших на первом песчаном участке левого берега, попавшемся на моем пути. Тут я услышала шум стремительно прибывающей воды и поняла, что впереди находится дамба.
Прилив уже начался, и пороги были не слишком заметными; мое суденышко пару раз налетало на подводные камни, и признаюсь, сердце ушло в пятки, когда меня подхватил бурлящий поток и обрушил вниз по широкому пенящемуся водопаду. Но высота его, должно быть, не превышала двух футов, и я решила, что в худшем случае мне грозит лишь промокнуть. Когда я проплывала через Стерлинг, прохожие пару раз посмотрели на меня как на умалишенную, однако ласкентарианцам к этому не привыкать.

***

В ту ночь я почти не спала. После нескольких военных советов, после длительного совещания с Сальвадором в его гостиной, где вначале присутствовал и Аллан (надо сказать, к концу этого совещания дед изрядно нагрузился, так как слишком часто прикладывался к бутылке с виски), после наступления темноты, когда уже давно пришлось зажечь светильники, брат Индра возник из мастерской и объявил, что на совесть подлатал старую черную автомобильную камеру. Эта камера была самым крупным из надувных предметов, с которыми дети минувшим летом плескались в реке; весла как такового у нас не было; вместо него Индра предложил использовать саперную лопатку. Сестра Джесс отправилась в Гаргуннок, ближайшую деревню, чтобы отослать письмо в Лондон моему единокровному брату Зебу, наказав ему готовиться к моему скорому прибытию. На обратном пути она должна была заглянуть к Вудбинам и воспользоваться их телефоном, чтобы послать сигнал в дом Герти Поссил (процесс гораздо более длительный, чем его описание).
Напоследок мне вручили старую котомку, которая хранилась в нашем Ордене едва ли не со дня основания и почиталась в Общине как своего рода священная реликвия. Мы собрали все, что предстояло туда положить. Сестра Эрин вручила мне толстую пачку банкнот, перетянутую резинкой и запечатанную в полиэтиленовый пакет. Заранее обдумав этот вопрос, я поблагодарила ее и остальных, но затем отсчитала двадцать девять купюр по одному фунту, а остальные деньги вернула.
Дед следил за моими движениями; со слезами на глазах он подошел и прижал меня к себе, повторяя:
– Боже мой; Исида, о дитя мое! Исида, Исида, дитя мое!
Он ощутимо похлопывал меня по спине. Аллан, все такой же бледный, дрожащими губами улыбался нам обоим. По лицу Эрин было видно, что она прикусила язык и силится улыбнуться.
– Ты ведь постараешься вернуться к сроку, чтобы успеть на Праздник, обещаешь, дитя мое? – сказал Сальвадор, отстранившись от меня, чтобы не намочить слезами ворот моей рубашки. – Здесь ты будешь нужнее всех прочих; без твоего участия никак нельзя. Не подведешь?
– Если Богу будет угодно, беседа с Мораг займет не так уж много времени, – сказала я, положив руки на могучие дедовы плечи. – Надеюсь вернуться к службе в честь полнолуния, в середине месяца. Но если дело затянется, тогда… – я сделала глубокий вдох, – к Празднику вернусь в любом случае.
– Это так важно, – закивал дед и потрепал меня по щеке. – Так важно. Может статься, я не увижу другого такого события. – Он быстро заморгал.
– Непременно увидишь, – ответила я, – но как бы то ни было, не волнуйся. Все будет хорошо.
– Девочка моя дорогая! – Он еще раз стиснул меня в объятиях.

***

После ужина, когда были завершены все приготовления, дед созвал всех для краткой молитвы, дабы призвать благословение Божье на мою миссию.
Ближе к ночи, дождавшись удобного момента, я выскользнула за дверь и по темному мосту добежала до дома Вудбинов – хотела сообщить Софи о вынужденной отлучке и попрощаться.

Глава 4

Той ночью, покачиваясь в гамаке у себя в комнате, я раздумывала о предстоящей поездке и о возможных причинах вероотступничества кузины Мораг. Сна не было и в помине, но я считала, что это к лучшему: если задремать, все равно очень скоро придется вставать, и в результате с утра до вечера будешь ходить, как в тумане, – разбитая, ни на что не годная. Впрочем, роптать все равно не стоило: известно, что от сумеречного состояния один шаг до транса, который дает возможность услышать глас Божий.
Когда‑то мы с Мораг были близкими подругами, хотя она на четыре года старше; впрочем, в Общине я всегда легко сходилась со старшими ребятами: положение Богоизбранницы поднимало меня на более высокую ступень. Несмотря на разницу в возрасте, у меня с Мораг сложились особенно теплые отношения: нас объединял интерес к музыке и, наверное, похожий склад характера.
Мораг – дочь моей тетки Бриджит, уехавшей от нас шесть лет назад. В Соединенных Штатах Америки Бриджит переметнулась в другую веру и вступила в некую милленаристскую секту с центром в штате Айдахо: приверженцы этого культа, насколько я знаю, убеждены, что спасение вырастает из оружейного ствола. На прошлый Праздник любви она все же приехала в Общину, хотя большую часть времени безуспешно вербовала нас в свою новую религию (не скрою, порой мы проявляем излишнюю терпимость). Тетушка Бриджит точно не знала, кто отец Мораг – характерный результат непринужденных отношений внутри Общины и одна из тех пресловутых особенностей, что играют на руку репортерам, сочиняющим о нас сенсацию за сенсацией. Конечно, мой дед относился к Мораг как к дочери, но Сальвадор считает всех детей Ордена родными – то ли он таким способом выражает любовь к Общине в целом, то ли просто хочет подстраховаться.
Дочка тетушки Бриджит высока ростом и прекрасно сложена; у нее роскошные каштановые волосы и огромные синие, бездонные, как океан, глаза. Ее изюминкой была заметная щель между двумя передними зубами, которую, к нашему сожалению, она исправила четыре года назад, перед тем как приехала нас проведать.
Думаю, если бы Мораг воспитывалась в другой среде, музыкальное дарование пропало бы у нее втуне. Она бы с малых лет поняла, что ее внешность открывает легкий путь к исполнению любых желаний, сделалась бы избалованной, потерялась как личность и годилась бы только на то, чтобы выходить в свет с богатым спутником жизни, демонстрируя его финансовые возможности своей изнеженностью, ухоженным видом и шикарными туалетами, но при этом не имея за душой ничего, кроме перспективы родить ему детей, которых они бы стали баловать с удвоенной силой.
Но, по счастью, она росла с нами, в Общине, где простая одежда, отсутствие косметики, незатейливая стрижка и вообще полное безразличие к внешности человека позволяет не отвлекаться на всякую ерунду; благодаря этому моя кузина осознала, что величайший дар, которым наделил ее Господь, предполагает нечто куда более значительное, чем внешние данные. Мораг научилась играть на скрипке, потом на виолончели, позднее – на виоле да гамба и в довершение всего – на баритоне (этот инструмент похож на виолу да гамба, но имеет дополнительный набор симпатических струн), причем добилась не только безупречно беглой техники, но и эмоциональной насыщенности, глубинного понимания музыки, которое и без того было у нее развито не по годам, а с течением времени только крепло и совершенствовалось. При всей сдержанности оценок, из писем Мораг становится ясно, что возрождение интереса к баритонной музыке – это практически ее заслуга, а своими выступлениями и записями она доставляет радость тысячам ценителей. Надеюсь, нас не обвинят в тщеславии, если я скажу, что мы ею гордимся и, более того, ощущаем некоторую причастность к ее успехам.
Распогодилось; мне даже пришлось надеть шляпу, чтобы не напекло голову. Я проплыла вдоль вереницы огромных глухих пакгаузов, во время отлива миновала Аллоа и сделала передышку, чтобы подкрепиться наанами и стови, запивая их водой из бутылки. Днем с запада подул свежий ветер, который подгонял меня вниз по течению, мимо гигантской электростанции, в сторону моста Кинкардин. С новыми силами орудуя лопаткой, я держалась южного берега, скользкого от ила и грязи. На северном берегу находилась еще одна электростанция, а по правую руку теперь возник нефтеперерабатывающий завод в Грейнджмуте: его дым, пар и огненные вспышки плыли по ветру, указывая путь на Эдинбург.
Когда мне было шестнадцать, я уже гостила у Герти Поссил в Эдинбурге, и по крайней мере этот пункт маршрута был мне знаком. Другое дело – Лондон. Этот город как магнитом притягивает и юных ласкентарианцев, и рядовую шотландскую молодежь; в свое время Лондон поманил к себе мою кузину Мораг и брата Зеба, а также других членов Общины, в том числе и моего родного брата Аллана, тоже подававшего некоторые музыкальные надежды. Он отправился в Лондон с двумя однокашниками из агропромышленного колледжа в Сайренсестере, куда его послали изучать управление сельским хозяйством. Впоследствии он не распространялся об этой поездке, но, по моим наблюдениям, болезненно переживал, что не сумел пробиться в большом городе. Насколько мне известно, в Лондоне он ифал на синтезаторе в какой‑то рок‑группе, но его звездные амбиции не принесли ничего, кроме унижения, и он вернулся с твердой верой, что его место, его работа, его судьба – здесь, с нами, в Общине, откуда нет смысла стремиться к этому исполинскому скопищу бесчеловечности, к эпицентру хаоса, к городу‑палачу мечтаний и надежд.
Время тянулось медленно; я все так же сплавлялась по бурной воде, изредка давая отдых ноющим рукам и меняя положение, чтобы унять боль в спине, мокрой от брызг. Впереди, милях в десяти, показались два больших моста, и у меня зашлось сердце: до Эдинбурга оставалось всего ничего. Сжав содранными в кровь ладонями весло‑лопатку, я прибавила ходу.
Хотя путешествие становилось все более трудным и мучительным, я говорила себе, что это пустяки по сравнению со вторым рождением, которое пережил мой дед сорок пять лет тому назад.

***

Ростки нашей веры пробились во мраке ночи, когда на острове Харрис, что лежит в архипелаге Внешних Гебридских островов, свирепствовала буря.
Это произошло в последний час последнего сентябрьского дня тысяча девятьсот сорок восьмого года, во время первого осеннего шторма; под покровом темноты ветер с Атлантики гнал волны к скалистому берегу. Дождь, смешиваясь с брызгами соленой воды и бахромой пены, уносил далеко в глубь острова привкус моря, а волны с оглушительным грохотом рушились на песок и гранит.
В разбитом фургоне, спрятанном в дюнах, подальше от бесконечной, неприветливой береговой полосы, при свете ароматической свечи сидели, крепко обнявшись, две испуганные азиатки; они слушали, как бьются волны и ревет буря, как дождь барабанит по старой брезентовой крыше, как скрипят рессоры при каждом порыве ветра, и боялись, что их жилище вот‑вот опрокинется на песок и разлетится в щепки.
Сестры Аасни и Жобелия Азис, настоящие парии, беженки из Халмакистана, были дочерьми первых азиатов, поселившихся на Гебридах. Родители открыли свое дело – передвижную лавку – и колесили по островам. Островитяне приняли чужаков неплохо, что, в общем‑то, странно для такого места, где даже стирка в воскресный день считается богохульством.
Халмакистан – горный район на южных склонах Гималаев, за который соперничают Индия и Пакистан. В этом смысле он схож с Кашмиром, хотя у жителей этих двух карликовых территорий нет ничего общего, кроме взаимного презрения. Аасни и Жобелия были первыми в следующем поколении рода; считалось, что им вскружили головы яркие огни Сторноуэя, и вообще они слыли своенравными и падкими на западные соблазны. Окажись их родители более расторопными, обеих дочерей можно было бы удачно выдать замуж за достойных единоверцев, своевременно приглашенных с полуострова Индостан. Однако началась Вторая мировая война, и прошло без малого семь лет, пока отмена продовольственного нормирования и ограничений на перемещение не создала возможности выезжать за пределы страны для заключения брачных союзов. Время было упущено.
Тогда у родителей созрела идея выдать сестер за двух братьев из знакомой семьи: женихи, что греха таить, были не первой молодости, но их род отличался богатством и крепким здоровьем, а мужская его половина даже в преклонном возрасте славилась особой плодовитостью. Как говаривал несостоявшийся тесть, дочери скоро сами признают: девушке нужна твердая рука, пусть даже морщинистая и дрожащая.
Возможно, ободренные ветром независимости, сдувшим с трона самого раджу, и феминистскими настроениями, которые укрепила война, заставляя женщин работать в конторах и у станка, ходить в форме и отчасти брать в свои руки экономические рычаги, а возможно, просто оболваненные шедшими в местной киношке «Альгамбра» фильмами‑агитками про энтузиазм советских крановщиц, сестры категорически отказались от этого брака и в итоге предприняли необычный шаг – как с точки зрения своих национальных традиций, так и с точки зрения той культуры, которая их приняла: они порвали с семьей и составили ей конкуренцию.
Девушки располагали кое‑какими сбережениями и вдобавок заняли денег у одного сердобольного фермера‑атеиста, который и сам был своего рода изгоем в стане истово верующих. На эти средства они приобрели старый фургон, некогда служивший передвижной библиотекой, и закупили кое‑какой товар для продажи: бекон, топленое сало и говядину – аккурат то, чего их родня на дух не переносила; поначалу они также торговали спиртным, но через пару месяцев их застукали сборщики акциза и доходчиво объяснили все тонкости выдачи лицензий (хорошо еще, что сестер не попросили предъявить водительские права). Дела шли ни шатко, ни валко: спать приходилось прямо в фургоне, товар то залеживался, то уходил в один миг, контролирующие органы душили проверками, жить без родни оказалось несладко, но, по крайней мере, у сестер была свобода, а также взаимовыручка – вот и все, на чем они держались.
В тот день, пока буря еще не скрыла горизонт, они постирали белье на каменистом берегу речки, впадающей в озеро Лох‑Лэксдейл, и оставили сушиться, а сами отправились по торговым делам на Льюис.
(Льюис и Гаррис считаются отдельными островами, хотя на самом деле их соединяет перешеек и бескомпромиссно разграничивают невысокие – ясное дело, не Гималаи, – но на редкость крутые горы. Жители Гарриса по большей части смуглее и мельче своих соседей: народная молва приписывает этот феномен любвеобильности смуглых испанцев, выброшенных на берег после крушения судов Непобедимой Армады у скалистого побережья Гарриса, но не исключено, что одна ветвь просто‑напросто ведет свой род от кельтов, а другая – от викингов.)
Когда средь бела дня вдруг стали сгущаться сумерки, сестры припустили обратно, но все‑таки попали под дождь, а потом обнаружили, что почти все белье, разложенное для просушки, бьется на ограде из колючей проволоки, а остальное улетело во вздувшуюся реку. Дождь лил сплошной стеной, и простыни с пододеяльниками и наволочками, повисшие на проволочном ограждении, оказались точно такими же мокрыми, как те, что плавали в реке. Собрав белье, сестры побежали к фургону и перегнали его в ложбину, чтобы укрыться от шторма.
Как были, в плащах, они жались друг к другу в дрожащем на сквозняке мерцании благовонной свечи, стиснутые со всех сторон коробками с чаем и ящиками со свиным жиром – то ли Аасни не смогла отказаться от какой‑то выгодной сделки, то ли не учла, что в фургоне и без того не повернуться. Тем временем стекающая с простыней вода лужицами собиралась на полу и грозила подпортить мешки с сахаром, мукой и крахмалом, сваленные под лавками.
Вдруг послышался глухой удар: что‑то с силой стукнуло в стену фургона, обращенную к морю. Они вздрогнули.
Снаружи застонал мужской голос, еле различимый среди рева ветра и волн.
Подхватив фонарь, сестры вставили в него маленькую ароматическую свечку и опасливо выглянули в грозную штормовую темноту. Рядом с фургоном, на поросшем травой песке лежал белокожий, неприметно одетый молодой человек; его черные волосы не могли скрыть ужасную рану на лбу, из которой сочилась кровь, тут же смываемая дождем.
Сестры поволокли его к открытой задней двери; незнакомец очнулся и снова застонал, попытался встать, но рухнул на землю. Тогда они затащили его внутрь – на мокрый пол, куда тотчас натекла еще и кровь, и заперли хлопающую на ветру дверь.
Несчастный был смертельно бледен и сильно дрожал, не прекращая стонать. Из раны хлестала кровь. Сестры сняли с себя плащи, чтобы его укутать, но дрожь не унималась. Аасни вспомнила, что смельчаки, переплывавшие Ла‑Манш, обмазывали тело жиром. Девушки достали свиной жир (коего у них образовались большие излишки – в Карлоуэе кто‑то из местных нашел несколько выброшенных на берег ящиков и сбыл по сходной цене), раздели мужчину до исподнего, забыв о приличиях, и начали смазывать туловище. Озноб не проходил. Рана по‑прежнему кровоточила. Ее промыли и обработали йодом. Аасни нашла бинт.
Жобелия отперла заветный ларчик, который получила от бабки в посылке из Халмакистана на свое двадцатилетие, и вытащила флакон драгоценного бальзама жлоньиц, хранимого на самый крайний случай. Она сделала примочки и поставила их на рану, примотав бинтом. Пострадавшего затрясло еще сильней. Чтобы плащи не засалились, сестры вскрыли одну из коробок с чаем (этот товар все равно никуда не годился, так как слишком долго пролежал в амбаре у одного фермера из Тарберта, который в военное лихолетье надеялся с выгодой продать его из‑под полы) и обваляли дрожащее, белое от свиного жира мужское тело в черном листовом чае, не пожалев добрых двух коробок; в полубессознательном состоянии несчастный только издавал стоны из‑под своего чайно‑жирового панциря, но, по крайней мере, его уже не знобило и на мгновение он даже открыл глаза: осмотрелся, встретился взглядом с сестрами – и лишился чувств.
Вознамерившись отвезти пострадавшего в больницу, сестры завели двигатель, но трава на склонах ложбины, где стоял фургон, стала скользкой от дождя, и колеса буксовали. Аасни закуталась в плащ и побежала сквозь ненастье на ближайшую ферму, чтобы заручиться помощью. Жобелия осталась присматривать за смертельно бледным скитальцем, которого принес шторм.
Она удостоверилась, что он еще дышит, примочки не сбились, а кровотечение прекратилось, и вслед за тем, как могла, отжала на нем нижнее белье. Он бредил, но Жобелия отчаялась понять, на каком языке, и решила, что другим это тоже будет не по уму. Однако пару раз ей удалось различить слово «Сальвадор…».
Тем человеком был, конечно же, мой дед.

***

С Сальвадором говорил Бог. Освещенный и окруженный сияющим ореолом, Бог поджидал в конце темного тоннеля, по которому мой дед, как ему казалось, возносился к Ним из бренного мира. Он думал, что умирает и видит перед собою путь на небо. Бог подтвердил, что это и вправду путь на небо, но при этом Они объяснили, что умереть ему не суждено, а суждено вернуться в мир земной с Их посланием человечеству.
Циники, вероятно, скажут, что причиной всему – сильнодействующие примочки из халмакистанских целебных трав: экстракт, дескать, поступал в кровь и дурманил рассудок Сальвадора не хуже галлюциногена; но узколобые маловеры всегда пытаются принизить и опошлить то, чего не способен постичь их бездуховный ум. Факт остается фактом: едва не умерев от переохлаждения, усугубленного потерей крови, наш Основатель проснулся другим – более совершенным, более цельным человеком, принявшим на себя особую миссию, послание, сообщение от Бога, которое Они давно пытались донести до человечества сквозь всеобщий хаос современной жизни и технических новшеств, но которое смог услышать лишь тот, чей ум, пусть даже заурядный, прикоснулся к неизбывному безмолвию перед лицом смерти. Возможно, кое‑кто и раньше слышал Божественные послания, но не удержался на самом краешке смертельной пропасти и соскользнул вниз, так и не сумев передать этот сигнал своим ближним, – чего‑чего, а смертей в предшествующее десятилетие было с лихвой.
Так или иначе, когда в один прекрасный безветренный день мой дед очнулся, чувствуя, как в горло льется теплый чай, и увидел над собой двух смуглянок, показавшихся ему плодом воображения, он сразу понял, что сделался Единственным, Просветленным, Блюстителем, которому Господь доверил основать Орден, чтобы сеять на земле семена Их истинного учения.
В свете этого уже не имело значения, кем был наш Основатель прежде и откуда явился сквозь шторм в здешние места – всплыл ли из морской пучины, вырос ли из‑под земли или свалился с неба. Главное – Сальвадор очнулся, памятуя о посетившем его видении, осознал возложенную на него миссию и понял, что жизнь обрела смысл. Работы было – непочатый край.
Однако перво‑наперво следовало разобраться с брезентовой сумкой…

***

Ближе к вечеру стало казаться, что последней части моего водного похода не будет конца. Я уже проплыла под серой аркой транспортного моста и под плоским дном железнодорожного, полагаясь в своей борьбе с приливом только на помощь попутного ветра. В узкости между Северным и Южным Квинсферри мне удалось немного расслабиться, но каждый мускул в верхней части тела словно горел.
На дне суденышка хлюпала вода, набравшаяся во время моей борьбы с приливными брызгами, и я, опасаясь за содержимое дорожной котомки, ненадолго остановилась, чтобы вычерпать воду отжиманием носового платка, но тут же продолжила путь мимо золотистых песков и тихих прибрежных рощиц на правом берегу и двух разделенных молом причалов – на левом.
От одного из пришвартованных танкеров отделился катер, который помчался в мою сторону. Докеры в ярких комбинезонах вытаращили глаза от изумления. Поначалу они отказывались верить, что мне не нужна помощь, но потом рассмеялись, покачали головами и сказали: давай‑ка, мол, причаливай к берегу, если крыша окончательно не съехала, и ступай дальше на своих двоих. Ко мне они обращались «цыпочка» – на мой взгляд, оскорбительно, но, хочу верить, без задней мысли. Я поблагодарила за совет, они завели мотор и умчались вверх по течению.
Наконец, в Крэймонде, перед шеренгой высоких свай, ведущих к пойменному островку, я повернула к берегу. Прежде чем ступить на твердую землю, вытащила из‑под себя вещевой мешок – если и подмокший, то самую малость – и нашарила в нем пузырек с илом из реки Форт, чтобы освежить метку на лбу, которая, как я подозревала, смылась струями воды и пота. Круглое суденышко ткнулось в желтовато‑серый песок. Мне стоило некоторых усилий твердо встать на ноги и разогнуть спину, после чего я принялась с наслаждением, хотя и небезболезненно, разминать все тело на глазах у лебедей, которые покачивались на водах реки Алмонд, и компании хулиганистых подростков, топтавшихся на эспланаде.
– Эй, дядя, с тонущего корабля драпаешь? – выкрикнул один из них.
– Нет, – сказала я, убирая в мешок сложенную лопатку, оставила камеру‑челнок рядом с небольшими сходнями и стала подниматься в сторону подозрительной компании. – Кстати, я вам не дядя, а сестра.
Парни были одеты в мешковатые штаны и фуфайки с капюшонами и длинными рукавами. Стриженные бобриком волосы выглядели сальными. Один взглянул на автомобильную камеру:
– Дашь покататься?
– Дарю, – бросила я, не останавливаясь.
Меня охватило приятное возбуждение: как‑никак первая часть похода удачно завершилась. Перекинув мешок через плечо, я шагала по эспланаде вслед за собственной тенью и жевала наан. Через несколько кварталов пришлось свериться с картой, и на Грэнтон‑роуд передо мной возникли заброшенные железнодорожные пути (как раз там, где сейчас велосипедная дорожка). Еще через сотню ярдов на моем пути оказалась надломленная ветка, свисающая с дерева. Я срезала перочинным ножиком лишние сучки – и вот у меня уже был дорожный посох. С ним я отмахала вдоль бывшего железнодорожного полотна около трех миль, то ныряя под землю, то поднимаясь над вечерним транспортным потоком; в нос ударял запах выхлопных газов, небо пламенело закатными облаками, но я не отвлекалась: свернула к извилистому каналу Олд‑Юнион и по его руслу дошла до тропинки, петляющей среди школьных площадок. Заключительный отрезок похода пришлось проделать уже в сумерках, но это было мне на руку: теперь путь пролегал по шпалам действующей железной дороги. Спрятавшись в кустах под насыпью, я прислушивалась к шуму локомотива, который приближался из‑за поворота с восточной стороны и тянул за собой открытые двухъярусные автомобильные платформы.
Состав, подрагивая, уходил за поворот, красный буферный фонарь трепыхался, как взволнованное сердце, а я все не вылезала из укрытия: у меня возникли кое‑какие мысли.
Впрочем, скоро я выпрямилась и зашагала дальше уже по насыпи, миновала заброшенную станцию и прошла под шумным узловым пунктом; теперь лишь пара улиц тихого эдинбургского предместья, Морнингсайда, отделяла меня от дома Герти Поссил, где к моему приходу готовился торжественный ужин.

Глава 5

– Благословенная Исида! Светлейшая Исида! О! Какая честь! Мы удостоились такой чести! О‑о!
Сестра Герти Поссил, седенькая, хрупкая, годящаяся мне в бабушки, приветствовала меня Знамением, опустила керосиновую лампу на узкий столик и пала ниц, а вслед за тем подползла к моим ботинкам и принялась их оглаживать, как драгоценных живых зверьков.
Герти Поссил была одета в ниспадающий балахон цвета овсяной каши, который лужей растекался вокруг нее по черно‑белому кафельному полу прихожей. Украшенная витражом дверь захлопнулась у меня за спиной.
– Благодарю, сестра Герти, – проговорила я с ответным Знамением, немного смущаясь оттого, что мои ботинки удостоились таких ласк. – Можешь подняться.
– Добро пожаловать, добро пожаловать в наш скромный, недостойный дом! – причитала она, поднимаясь.
Я помогла ей встать, придерживая за локоть, и она с открытым ртом уставилась на мою руку, а потом заглянула мне в глаза:
– О, благодарствую, Светлейшая Исида!
Она нащупала очки, болтавшиеся на груди, водрузила их на переносицу и тяжело вздохнула, будто вдруг лишилась дара речи. Позади нее, в темном коридоре большого мрачного дома переминался с ноги на ногу высокий грузный мужчина с массивной, почти лысой головой. Это был сын Герти, Люций. Он встретил меня в тяжелом лиловом халате поверх темных штанов, заправленных в гетры; шейный платок под двойным подбородком нелепо сбился набок. Растянув рот в улыбке, Люций долго и нервозно потирал пухлые руки, а потом произнес:
– Эм‑м‑м…м‑м‑м…м‑м‑м…
– О чудо‑дитя, разреши Люцию взять твою суму, – сказала мне Герти Поссил и повернулась к сыну. – Люций! Суму Помазанницы, ясно тебе? Да не туда! Вот дубина! Что с тобой сегодня? – Она цокнула языком, благоговейно взяла мой посох и прислонила его к стоячей вешалке, сокрушенно приговаривая: – Мальчишка совсем от рук отбился!
Люций неуклюже потопал ко мне, натыкаясь на мебель. Я протянула ему котомку. Широко улыбаясь, он принял ее у меня из рук, закивал, и его кадык запрыгал вверх‑вниз, как головка голубя.
– Скажи Светлейшей, что для тебя это большая честь! – велела Герти, с неожиданной силой хлопнув сына ладонью по животу.
– Большая! Большая! – с улыбкой затараторил Люций, нервно сглатывая и кивая; он взвалил мешок на плечо и едва не своротил высокие старинные часы, но, кажется, сам этого не заметил. – Большая! – повторил он.
– Брат Люций, – благосклонно кивнула я, пока Герти помогала мне раздеться.
– Ты, должно быть, выбилась из сил! – приговаривала Герти, бережно вешая мою куртку на мягкие плечики. – Сейчас ужин соберу, а Люций приготовит тебе ванну. Ты проголодалась? Поди, ничего не ела? Позволишь омыть тебе ноги? Бедное дитя; на тебя больно смотреть. Измучилась?
В зеркале, висящем рядом с крючками для одежды, я мельком увидела свое лицо в тусклом желтом свете керосиновой лампы. И вправду, больно смотреть. Но ведь я действительно выбилась из сил.
– День был долгий, – согласилась я, наблюдая, как Герти пинками подгоняет сына к лестнице. – Мне бы чашечку чая, сестра Гертруда, и слегка перекусить. А уж потом можно будет и ванну принять.
– О да, непременно! Прошу, называй меня Герти! Люций, бестолочь, наверх – в лучшую комнату!
– Вот спасибо. – Я проводила глазами Люция, который грузно карабкался по ступеням, и последовала за его матерью в освещенную свечами гостиную. – Но сначала нужно сделать телефонный звонок: сообщить нашим, что добралась благополучно.
– А как же! Непременно! Вот здесь…
Герти развернулась, шмыгнула мимо меня под лестницу и распахнула дверцу чулана. Поставив керосиновую лампу на какую‑то узкую полку, она подвела меня к деревянному табурету подле небольшой тумбочки, поверхность которой полностью занимал громоздкий черный аппарат с витым шнуром в оплетке.
– Лампу оставлю тут, – сказала Герти.
Она собралась уходить, но замешкалась, подняла глаза, потянулась к моей руке и с дрожью в голосе спросила:
– Ты позволишь?..
Я протянула руку для поцелуя. Тонкие, бледные губы Герти оказались мягкими и совершенно сухими, как бумага.
– Возлюбленная Исида, благословенная Исида! – выговорила она, часто моргая, и засеменила в темный коридор.
Присев на табурет, я взялась за телефонную трубку.
У нас в Общине телефонной связи, естественно, нет – мы по договоренности пользуемся телефоном Вудбинов, но совершенно особым образом. Согласно традициям нашего Ордена, телефон служит только для экстренных случаев, но даже тогда мы не можем просто снять трубку и переговорить с кем нужно – это был бы слишком прямой и тривиальный способ.
Я набрала номер Вудбинов. Прямо у меня над головой, на втором этаже, тяжело топал Люций. После двух гудков я повесила трубку и снова набрала номер, на этот раз прослушав девять гудков, затем нажала на рычаг сброса и набрала в третий раз, чтобы дождаться четвертого гудка.
Это был мой секретный код; на последнем военном совете было решено, что именно таким способом и никаким иным Орден узнает о моем благополучном прибытии в дом Герти Поссил. Оно и к лучшему: отправка словесного сообщения, зашифрованного по‑нашему, наподобие азбуки Морзе, занимает несколько часов: нужно передать принимающему номер контактного телефона и потом делать паузы, чтобы другая сторона могла перезвонить и задать шифрованные вопросы; при этом возникают неизбежные в таком деле погрешности, ведь гудки в передающем телефоне не всегда точно совпадают со звонками принимающего аппарата (именно поэтому, как мне рассказывали, иногда создается впечатление, будто на другом конце провода трубку подняли еще до того, как телефон зазвонил).
Смешно было бы просить Вудбинов ночами напролет томиться у телефона и записывать комбинации звонков; мы либо заранее оговариваем время, когда член Ордена с листом бумаги и карандашом будет сидеть у них в прихожей, либо подключаем особый самописец (собранный братом Индрой из деталей старого магнитофона, часов и барометра), который фиксирует каждый сигнал на рулоне бумаги, надетом на металлический барабан.
Такой порядок был заведен отчасти по соображениям безопасности; правда, мой дед больше не верит в существование правительственной спецслужбы, созданной для слежки за нашим Орденом и подрывной деятельности изнутри, да и вообще в последнее время интерес к нам со стороны средств массовой информации, этих разносчиков порока, заметно угас, но мы не теряем бдительности, поскольку, говоря словами деда, самым сокрушительным оказывается неожиданный удар, нанесенный в условиях бесконтрольности и расхлябанности. Кое‑кто из подлых отступников утверждает, что вся эта затея продиктована желанием сэкономить на телефонных счетах; что ж, наша система и вправду не требует лишних затрат, однако соблюдение этой обременительной процедуры, несомненно, свидетельствует о более возвышенных и чистых намерениях.
Сделав необходимый звонок, я пришла на кухню, где застала Герти за приготовлением ужина. На плите стоял чайник в окружении бурлящих кастрюлек, над которыми витали соблазнительные ароматы.
– Благословенная Исида! – воскликнула Герти, выкладывая по маленькой горке топленого сала на каждую из трех белых фаянсовых тарелок, рядом с россыпью сухого чайного листа. – Ты сказала, что проголодалась.
– Так и есть, – подтвердила я.
Мы сидели в столовой, за длинным, до блеска отполированным столом из темного дерева, центр которого был уставлен высокими свечами, приправами, маринадами, соленьями и корзинками с дрожжевым и пресным хлебом. Трапеза проходила в соответствии с особыми канонами. Свиное сало и чайная заварка на краю тарелок, свечи с запахом ладана и такой деликатес, как оленина тикка пасанда, – все это свидетельствовало о торжественности момента. Я прочла молитву; сама положила всем понемногу от каждого блюда; сама же продекламировала отрывок из «Правописания» и своей рукой поставила Герти и Люцию на лоб метки принесенным из дому илом; из вежливости я даже побеседовала с ними о том о сем и рассказала общинные новости. Поссилы не были у нас почти год и с благодарностью выслушали краткое изложение событий, хотя и собирались через месяц прибыть на Праздник любви.
Когда мне было предложено принять ванну, я не нашла в себе сил спорить, но, очнувшись, поняла, что сижу по подбородок в чуть тепловатой воде, а Герти, сдерживаемая только почтением, барабанит в дверь. Я заверила ее, что не сплю, потом ополоснулась, вытерлась и отправилась в спальню. Это действительно была лучшая комната в доме: там стояла большая викторианская кровать под балдахином, которую я запомнила еще со времени первого посещения. Мне повезло: на крепкие опоры балдахина вполне можно было повесить гамак, причем таким образом, чтобы лежать головой в сторону Общины. Я провалилась в сон и потом не могла вспомнить, что видела во сне.
На следующее утро, разбирая свой мешок, я обнаружила на дне кое‑что удивительное, о чем даже не подозревала. Среди вещей лежала маленькая склянка, завернутая в бумагу и для верности стянутая резинкой. «На всякий случай. С», – гласили печатные буквы на бумажной обертке. Немного повозившись, я открутила крышечку и понюхала темную, почти черную мазь. Это был жлоньиц, бесценный, незаменимый бальзам – для нас куда более дорогой и значительный, чем золото, ладан и мирра для христиан… нет, даже ценнее, это как наш Грааль, только он обладает чудотворной силой, да к тому же находит практическое применение. Что такое жлоньиц, я знала с пеленок, но видела его и нюхала только раз, три года назад, на праздновании своего совершеннолетия. Мне было известно, что у деда после долгих лет осталась лишь самая малость этого ценнейшего, загадочного снадобья. Если мне оказали такую честь, как владение едва ли не всей нашей святыней, это следовало расценивать как поучительное проявление дедовой любви и особого доверия, а также строгое напоминание – вдруг я забудусь – о важности моей миссии.
У меня защипало в глазах. Я осторожно закрутила бакелитовую крышечку, помолилась, прижимая ее ко лбу, а потом поцеловала склянку и тщательно спрятала среди одежды на самом дне мешка.

***

Эдинбург, с нашей точки зрения, обладает тем преимуществом, что центр его хаотичен, неупорядочен, расположен на разных уровнях и образован причудливыми крутыми улочками (впрочем, старинные города в Святых Землях дадут ему сто очков вперед, а Токио, столица Японии, вообще не оставляет приезжему ни малейшей надежды сориентироваться). Однако Эдинбург – прежде всего столичный город, а поэтому здесь не следует задерживаться без особой причины (для Герти Поссил особой причиной послужили в свое время ностальгические воспоминания о замужестве, связанные с этим домом), хотя он выгодно отличается от других городов беспорядочностью планировки (если не считать новостроек) и скромными размерами, которые позволяют разглядеть окрестности – эти два условия представляются мне весьма существенными. Для нас всегда было дурным знаком, если поиск пути в городе становится просто вопросом нахождения оси икс и оси игрек; мы остерегаемся – думаю, не напрасно – таких мест, где единственным природным ориентиром служат облака (да и те нередко обезображивает инверсионный след самолета или отблеск городской иллюминации).
Мне еще предстояло решить, как добраться до Лондона с соблюдением правил нашей веры, но, проснувшись поутру (непростительно поздно), я учла относительную быстроту вчерашнего передвижения – на тот отрезок пути У меня было отведено двое суток, с ночевкой где‑нибудь на берегу – и довольно приятную атмосферу Эдинбурга, а потому не стала торопиться и посвятила целый день отдыху и размышлениям.
После торжественного завтрака, не уступавшего вчерашнему ужину (у меня в чае плавали лепестки роз; Герти Поссил, с моего неохотного согласия, омыла мне ноги), я сказала хозяевам, что должна разведать некоторые места в городе и вернусь, как только управлюсь. Отклонив предложение Герти приставить ко мне провожатого в лице ее сына (Люций нервно осклабился, но мой отказ его успокоил), я заверила, что не пропаду. Герти не унималась; пришлось сказать ей, что я чувствую себя вдвойне уверенно, поскольку держу при себе скляночку жлоньица; сестра Гертруда была поражена, что мне доверили это полулегендарное снадобье, и вроде бы успокоилась, решив, что моя безопасность гарантирована.
Итак, я отправилась в гущу Неспасенных (у нас для них есть и другие обозначения: Несчастные, Безумные, Нормалы, Туповатые, Отвергнутые, Шлаки, Отруби, Безвольные, Низовые, Мягкотелые, Омраченные, Спящие), поеживаясь оттого, что удаляюсь от единственных Спасенных во всем городе (они же Просвещенные, Здравые, Угодные, Прозревшие, Избранные, Очищенные, Прощенные, Ясные, Облеченные, Деятельные, Просветленные, Пробужденные); у меня в карманах лежало все мало‑мальски ценное из взятого в дорогу, а также пара бутербродов с сыром и маринованным манго, которые приготовила Герти.
День выдался теплый, я сняла шляпу, и теперь она болталась на шнурках у меня за спиной, поверх куртки, которую Герти с вечера отчистила, как смогла. Главные улицы были забиты машинами, тротуары кишели людьми. Воздух смердел выхлопными газами; слепящие огни рекламы и безвкусные витрины назойливо требовали внимания. Кое‑кто из прохожих посматривал на меня с недоумением – казалось бы, моя однотонная одежда не сильно отличалась от того, что носит молодежь обоих полов, да и шляпы – не такая уж редкость; по всей вероятности, меня выделял посох. Среди толпы и городского шума мне было не по себе, и через какое‑то время я свернула в тихий закоулок, подальше от гнетущей людской массы.
Дети, игравшие на школьной площадке, стали окликать меня из‑за ограды, обзывая «придурочной», и требовали, чтобы я «стрельнула из палки» или «рубанула всемогущим мечом».
Сначала я решила не обращать внимания, но передумала и приблизилась к ограде; дети бросились врассыпную, однако быстро вернулись, осмелев за спасительной решеткой от своего численного перевеса.
– Что еще за всемогущий меч? – спросила я.
– Не знаешь, что ли? Надо «Трансфорсеров» смотреть, в субботу утром, – сказал один из них.
Мне пришлось поразмыслить.
– То есть по телевидению?
– Ну! Дошло! Во‑во! По ящику! – закричали они наперебой.
Я покачала головой:
– У нас нет телевизора.
– Что? Врешь! Ладно тебе! Иди ты! Из дурдома сбежала, тетя?
– Нет, просто я живу в Общине.
Почему‑то мой ответ развеселил ребят постарше, и один из них, самый бойкий, поинтересовался:
– Чего это у тебя на лбу?
– Это знак уважения, – с улыбкой ответила я. – Особая марка любви и веры… Тебя как зовут?
– Марк, – ответил он под смешки приятелей и с вызовом спросил: – А тебя‑то как?
У меня необычное имя, – сообщила я. – Благословенная Почтеннейшая Гайя‑Мария Исида Сарасвати Минерва Мирза Умм Ласкентарийская, Богоизбранница Третья.
Опять смех. Тут прозвенел звонок, и ребят позвал учитель, с подозрением косившийся в мою сторону. Я помахала детям и тихо благословила их, развернулась, глядя на свой посох, и подумала, как все же слабы сигналы, которыми мы сообщаем – намеренно или нет, – что не принадлежим к миру Безвольных. Мне также пришло в голову, что подобные сигналы нередко расцениваются посторонними как признаки чуждого бытия и что ошибочно полагать, будто внешний мир лишен предрассудков и нетерпимости.
Мои школьные годы, окончившиеся, в масштабе прожитых девятнадцати лет, совсем недавно, но уже канувшие в небытие, связаны с гимназией‑интернатом «Герхардт». Вот уже тридцать лет дети из Общины в качестве приходящих учеников посещают это учебное заведение (расположенное сразу за деревней Киллеарн, на западном склоне южных холмов), однако мы так и не нашли общего языка с местными властями; они ничего не имеют против нашей системы начального образования, но требуют, чтобы дети среднего школьного возраста обучались в соответствии с государственными стандартами. Гимназия «Герхардт» выдает аттестат установленного образца, но процесс обучения не так жестко регламентирован, как в государственных и частных школах. Мой дед до сих пор лелеет надежду дать всем детям Ордена среднее образование и даже заложить основы для их обучения в колледже, но это дело будущего, а пока мы довольствуемся теми возможностями (надо сказать, неплохими), которые предоставляет гимназия.
Я, например, ходила на уроки с радостью, а позднее смогла по достоинству оценить полученные знания. До сих пор при виде младших братьев и сестер, спешащих утром на автобус, испытываю легкую ностальгию по тем дням, когда сама точно так же, с ранцем за спиной и деревянной доской под мышкой, бежала по мосту, мимо дома Вудбинов и дальше по аллее к ржавым воротам (зачем нужен ранец – объяснять не нужно, а доска требуется потому, что в автобусе мягкие сиденья, которые у нас строго запрещены, поэтому мы подкладываем под себя деревянные доски. В ту пору верхом безобразия считалось сидеть на мягком, а доску ставить на скейтборд, под ноги, и гонять по асфальту).
Учиться в гимназии, занимающей высокий готический замок среди рощи, – одно удовольствие; возможно, кое‑кому из учеников и родителей это учебное заведение кажется холодным, спартанским и даже нелепым: старинные приспособления и традиции (в течение первого года обучения, например, положено писать на грифельной доске) удивительным образом сочетаются здесь со свободным учебным планом, отсутствием дисциплинарных взысканий и нетрадиционной методикой; но детям из Общины оно кажется настоящим раем, царством роскоши, порядка и здравого смысла.
Кроме положенных по программе знаний юные ласкентарианцы, которые в гимназии общаются с детьми Неспасенных, черпают здесь сведения о внешнем мире и проникаются обычными молодежными увлечениями, такими как поп‑музыка, комиксы, поклонение звездам спорта и шоу‑бизнеса, сленг и тому подобное. У ребенка из Общины от такого опыта может снести башню, но мы держимся стойко: во‑первых, нас заранее просвещают старшие ребята, во‑вторых, мы не ходим поодиночке, а самое главное – у нас есть вера, которая помогает преодолеть страх и неуверенность. Кроме того, благодаря просвещенным взглядам Общины, мы куда лучше своих Неспасенных сверстников подкованы (по преимуществу, теоретически) в вопросах секса и наркотиков, а потому не теряемся ни в какой компании.
Короче, в гимназию я летела как на крыльях, и могу сказать, хоть это и нескромно, что была отличницей. Учителя даже советовали мне поступать в университет, либо на физический, либо на филологический факультет, но мы с дедом знали, что у меня другое, более возвышенное предназначение и что мое место – в Общине.
Я развернулась и пошла прочь от этой чужой школы.

***

В итоге из Эдинбурга выбралась только через двое суток. А в тот день безуспешно пыталась придумать, как бы проникнуть на лондонский поезд без билета – это оказалось не так‑то просто (неприятным сюрпризом стало объявление, что вокзал Уэйверли вообще скоро закроется). Можно было, конечно, запудрить мозги проводнику (для таких целей у нас выработан особый тарабарский язык и непонимающий взгляд) или запастись терпением и, как у нас говорят, «прокатиться на обратных» – тоже неплохой вариант. Но я опасалась, что «на обратных» далеко не уеду, а главное – не смогу соблюсти должное благочестие. В принципе, путешествовать по железной дороге членам Ордена не возбраняется, только надо сидеть в кладовке у проводника, а если в вагоне, то либо на полу, либо на деревянной доске, которая у нас всегда с собой во избежание соприкосновения с мягкими креслами, но моя миссия была так важна, что требовалось придерживаться самых строгих канонов, а прокатиться зайцем в пассажирском поезде – это недопустимо легкий путь.
Я возвращалась в Морнингсайд обходными путями и даже наткнулась на переулок, или, скорее, дорожку, с милым названием Любовный тупик. Мимо то и дело проезжали автомобили с наклейкой, схематично изображавшей сидящего в креслице ребенка, и мне вспомнился – теперь уже со смехом и почти без смущения – первый приезд в Эдинбург: тогда, три года назад, я не преминула указать сопровождавшей меня сестре Джесс, что, судя по количеству людей, которые с гордостью возят своего отпрыска в специальном жестком креслице, а не на мягком автомобильном сиденье, наш Орден имеет в этом городе большое число приверженцев.
Когда мы сидели за чаем у Поссилов, до моего слуха донесся отдаленный свисток локомотива, напомнивший, как мимо меня по железнодорожной ветке мчался товарняк. Немного погодя я опять вышла на улицу и отправилась куда глаза глядят, старательно восстанавливая в памяти вид автомобилей на платформах поезда. К счастью, память у меня хорошая: машины ничем особенным не отличались. Зайдя в ближайший автосалон, я поинтересовалась, где собирают «форд‑эскорт», а потом надолго застряла у железнодорожного узла на пересечении Морнингсайд‑роуд и Комистон‑роуд, наблюдая за товарными поездами. С западной стороны они шли через заброшенную станцию: либо с левой стороны от виадука, либо с правой, по отдельному пути, скрытому за зелеными насаждениями, откуда накануне вечером я свернула к дому Герти. Товарные поезда ходили редко; составить в уме их расписание, сверяясь с часами на старой вокзальной башне, не составляло труда, но, чтобы не вызвать подозрений у бдительных граждан, я побежала к Поссилам: взяла деревянный поднос, кусок старых обоев, тут же порванный мною на прямоугольники размером с поднос, и жирный черный фломастер, которым Герти писала заказы для молочника, а потом опять вернулась на свой наблюдательный пункт и в ожидании поездов стала делать наброски близлежащих зданий. К моей радости, груженный машинами поезд проследовал с восточной стороны примерно в то же время, что и вчерашний, за которым я наблюдала из кустов.
Убедившись, что поезда изо дня в день следуют по единому расписанию, хотя и через разные интервалы, я вернулась в дом Герти Поссил, где после очередного ритуального ужина провела службу – думаю, дед был бы доволен. Служба прошла без сучка без задоринки (хотя Люцию медведь на ухо наступил: вместо вольного пения на языках он издавал лишь вольное бормотание).
Продумывая в деталях свой план, я поняла, что осуществить его средь бела дня или даже в сумерках будет непросто, снова отправилась к железной дороге, уже под покровом темноты – и, как оказалось, не зря: наметила поезд, идеально подходящий для моей миссии.

***

На следующий день, как только стемнело, я уже была на том самом месте, где когда‑то находился перрон станции Морнингсайд; сидя на корточках под прикрытием буйных сорняков, я наглухо застегнула куртку, чтобы не светить белой рубашкой, надвинула шляпу на лоб и спрятала за спиной выцветшую от времени котомку. Из тучек, окрашенных городскими огнями в оранжевый цвет, сыпался мелкий дождь. Под одежду проникала сырость. Несмотря на поздний час, сверху и снизу без умолку ревели и гудели транспортные потоки. По моим расчетам, я прождала не менее получаса и уже начала беспокоиться, не убрал ли кто большую картонную коробку, которая была загодя нацеплена мною на семафор, где железнодорожные пути проходят под Брейд‑авеню.
Очевидно, это была упаковка от стиральной машины; я заметила ее в мусорном контейнере за пару кварталов от железной дороги, прихватила с собой, удостоверилась, что рядом никого нет, перебросила находку через ограду, перелезла следом и, продравшись сквозь кусты ежевики, набросила коробку на семафор. В любой момент кто угодно запросто мог ее увидеть и сообщить куда следует. К счастью, в противоположном направлении поездов в это время не было, и, по крайней мере, машинисты не могли забить тревогу, но я уже ерзала как на иголках.
После очередного торжественного ужина, когда Герти, почтительно омыв мои ступни, собрала мне в дорогу еды и питья, мы с Поссилами стали прощаться. Люций начал бормотать что‑то невнятное, но, схлопотав от матери подзатыльник, сумел объяснить, что шейный платок, который он мне протягивал (и который я собиралась благословить), – это его подарок.
Я поблагодарила Герти за съестное, а Люция – за платок. Карта Лондона, взятая с разрешения Поссилов, уже лежала у меня в котомке. Хозяевам я подарила рисунки зданий возле дорожной развязки и позволила оставить себе мой деревянный посох. Люций залопотал благодарности; Герти схватилась за грудь – можно было подумать, ее сейчас хватит удар. Рухнув ниц, она принялась на прощание оглаживать мои ботинки – точно так же, как и при встрече.
Марш‑бросок под моросящим дождем к железнодорожным путям и заброшенной станции, как ни странно, помог мне успокоиться.
Тут послышался шум приближающегося поезда. Я схватила котомку и размяла ноги, которые затекли от долгого сидения на корточках.
Во мраке показались белые огоньки, и шум дизеля усилился; мимо промчалась черная масса локомотива; в залитой желтым светом кабине виднелся профиль машиниста, смотревшего прямо перед собой. Локомотив тащил пустые открытые платформы – похожие на те, что я видела вчера примерно в это же время и, если не ошибаюсь, еще раньше, – нагруженные новехонькими автомобилями. Локомотив прогрохотал под виадуком, окатив меня удушливой волной характерного запаха. Состав с грохотом несся вперед, и у меня мелькнула мысль, что мой план провалился, но очень скоро, под металлический скрежет и какофонию скрипов, поезд затормозил.
Меня словно подбросило, но я дождалась полной остановки, а потом как ни в чем не бывало вышла из кустов прямо к неподвижной грузовой платформе, третьей от конца, и совершенно спокойно ступила на нее с заросшего сорняками перрона – так пассажир, купивший билет, входит в обычный вагон.
С оглядкой я двинулась к хвосту поезда, перепрыгивая с одной платформы на другую. На последней из них, в самом дальнем углу, стоял один‑единственный автомобиль. Я приблизилась. Кузов выглядел мрачновато‑тусклым; на ощупь мне показалось, что он покрыт защитным слоем воска; на капоте белел крупный, неуверенно нарисованный меловой крест, а к лобовому стеклу с внутренней стороны крепились скотчем сопроводительные документы. Подергав переднюю пассажирскую дверь, я обнаружила, что она не заперта.
Дождь не утихал.
– Слава Богу, – вырвалось у меня; если бы не боязнь себя обнаружить, я бы завопила от радости. – Ох, слава Богу, – повторила я и с ликованием запрыгнула в машину.
Товарняк несколько раз дернулся, пока трогался с места, и, набирая скорость, помчал меня из Эдинбурга на юг.

Глава 6

Наутро после великого шторма Аасни с Жобелией отскребли моего будущего дедушку от коросты из чая и сала, а после доставили его на ферму вольнодумца Иойна Мак‑Илоуна, который не раз предлагал сестрам кров. Вот и теперь он выказал гостеприимство, приветив их найденыша. Мистер Мак‑Илоун самолично приготовил ему постель в той комнате, которую называл гостевой спальней, хотя, по правде говоря, она больше напоминала кабинет или, точнее, библиотеку: вдоль стен громоздились разнокалиберные книжные шкафы, а над ними к деревянной обшивке были вдобавок приколочены хлипкие полки – здесь хранились многочисленные труды по философии и политической истории, богословские трактаты и сочинения радикальных мыслителей.
Спасенный попеременно впадал то в лихорадку, то в беспамятство, непрерывно стонал и бредил. Прибывший по вызову местный доктор заявил, что пациент нетранспортабелен. Сняв с дедовой головы примочку из жлоньица, эскулап наложил обычную повязку, которую Асни, едва дождавшись отъезда его машины, тут же сорвала и заменила свежей примочкой. Не прошло и недели, как больному полегчало. Ферма, принадлежавшая мистеру Мак‑Илоуну, называлась Ласкентайр.
Как только дедушкино сознание прояснилось, он сел на кровати среди собрания книг, и смуглянки‑спасительницы поинтересовались, как его зовут, но в ответ услышали: имени у него нет, ибо он рожден заново. Ему сообщили, что в ночь своего спасения он в беспамятстве повторял имя «Сальвадор»; дед расценил это как знак свыше и попросил своих благодетельниц обращаться к нему именно так.
Вслед за тем он поведал сестрам о своей брезентовой суме – единственной вещи, которую не чаял вернуть из прошлой жизни. Для деда не было ничего важнее, и это подтверждалось тем обстоятельством, что суму, хранившую все, что было ему дорого в этом мире, он прекрасно помнил, хотя после шторма у него начисто отшибло память. Он умолял Аасни и Жобелию обыскать берег и скалы вблизи места, где его подобрали, и в случае удачи тут же принести котомку ему, только ни в коем случае не открывать.
Сестры стали ходить на поиски, как на работу; дед между тем набирался сил и время от времени вел пространные беседы с мистером Мак‑Илоуном, рассказывая о своих видениях. Мистер Мак‑Илоун, закоренелый атеист, не остался равнодушен к этим признаниям, хотя в глубине души считал, что его подопечный слегка тронулся умом: как‑никак, человек заглянул в лицо смерти, потерял много крови, да еще лечил голову примочками из подозрительного зелья. Моему деду было предложено воспользоваться книгами из домашней библиотеки, чтобы глубже осмыслить свой опыт – по всей видимости, религиозного характера, – и Сальвадор последовал этому совету, хотя и не без смущения.
На берегу сестры подобрали множество всяких полезных вещей, но брезентовой сумки среди них не было. Еще не успев полностью оправиться, Сальвадор начал с трудом подниматься с постели, чтобы присоединиться к женщинам. Втроем они прочесали все пляжи, бухты, островки и шхеры, но безрезультатно. Поиски продолжались, а мой дедушка по ходу дела пересказывал сестрам свои откровения – раз от разу все более пылко и с новыми подробностями. Слушательницы слабо разумели по‑английски, мало смыслили в вопросах религии и не знали местных традиций, но то немногое, что они смогли понять из его речей, произвело на них неизгладимое впечатление.
Мистер Мак‑Илоун одолжил Сальвадору старую армейскую палатку, которую тот поставил у развалин маленькой фабрики по переработке морских водорослей, в миле от фермы, примерно там, где его выбросило на берег. Перед войной полуразрушенное здание оказалось предметом бурного и запутанного судебного разбирательства; в результате оно осталось бесхозным, а потому никто не мог прогнать дедушку и сестер с этой территории; со временем они подправили стены, подлатали кровлю, а там и вовсе перебрались сюда жить. Аасни и Жобелия привычно занимались торговлей, а Сальвадор целыми днями (которые становились все короче) бродил по берегу, уходя все дальше и дальше в поисках брезентовой сумы. По вечерам, когда сквозняки без помех гуляли в фабричной конторе, превращенной сестрами в жилую комнату, мой дед садился у дрожащего огонька керосиновой лампы и под стоны ветра записывал все, что поведал и заронил ему в душу сам Создатель. Мало‑помалу страшная дедова рана затянулась, только на лбу остался бледный клиновидный шрам, а волосы тронула преждевременная седина.
У него под рукой нередко лежали книги, принесенные из библиотеки мистера Мак‑Илоуна, где он, приохотившись к знаниям, получил разрешение и впредь пользоваться любыми источниками. Мой дед решил проштудировать каждую книгу, каждый трактат, каждую брошюру; эту цель он преследовал с ненасытным рвением, углубляя накопленные познания за счет самых разных учений и концепций.
Трудно сказать, в какой момент трехсторонние отношения между дедушкой и сестрами Азис сделались более теплыми. Мои бабушки Аасни (родная) и Жобелия (двоюродная) стеснялись признаться, которая из них первой пригрела дедушку на груди; не исключено, что они утешили его сообща. Молва наверняка осуждала этот нетрадиционный союз (нравы тогда были строгими), но сестрам было хоть бы хны. Сальвадор, в свою очередь, виновато умолкал, если ему задавали щекотливые вопросы, но всем своим видом показывал, что телесная близость – святое дело и он, конечно же, не чурается торжества плоти, однако, как истинный джентльмен, не вправе обсуждать данную тему без разрешения на то обеих сестер (поскольку бабушки Аасни уже нет в живых, такое разрешение получить затруднительно, разве что с того света или же в половинном размере).
Чтобы не сидеть на шее у сестер, Сальвадор целый год подрабатывал на ферме у мистера Мак‑Илоуна, а в свободное время с возрастающей одержимостью искал злополучную котомку и с убывающим рвением записывал собственные мысли.

***

После того как товарняк набрал скорость, я не сразу смогла уснуть. Видимо, затея с остановкой поезда не прошла для меня даром.
В облюбованном мною автомобиле сильно пахло химией: приборная панель, как и почти вся внутренняя отделка, была из пластмассы, а прозрачные чехлы на сиденьях – из полиэтилена. На случай, если мне захочется ехать сидя, а не скорчившись на полу, я достала компактную путевую доску и, оставив котомку в ногах пассажирского места, перебралась назад, где попросторнее. Чтобы шуршащий полиэтилен не мешал спать, я заранее сняла его с сиденья, положила на водительское место и в конце концов устроилась на ночлег, но сон так и не приходил.
В салоне автомобиля мне было не по себе; да и то сказать, как может чувствовать себя истинная ласкентарианка, если вокруг нее все новое, сильно пахнущее, да к тому же, как нарочно, соблазняющее комфортом? Впрочем, я была настолько счастлива заполучить по‑настоящему косвенное средство передвижения, что удушающая банальность обстановки отступила на второй план.
Стараясь заснуть, я думала о нашей отступнице – моей двоюродной сестре Мораг, и вспоминала, как в один прекрасный летний день, четыре года назад – мне тогда было пятнадцать, а ей столько, сколько мне сейчас, – мы сидели вдвоем на деревянном помосте под сенью «Теофона».
«Теофон» с давних пор находился в числе списанной военной техники, которая вместе с фермой перешла во владение Ордена. У миссис Вудбин, дарительницы поместья, был брат, который держал на ферме свою коллекцию уникальных транспортных средств и диковинных приспособлений (бедняга погиб по пути на долгожданную встречу с собратьями‑коллекционерами, когда его джип на запредельной скорости перевернулся вблизи Пертшира). В его коллекции было одно весьма занятное, смонтированное на прицепе устройство, которое использовалось, хотя и недолго, в начале Второй мировой, во время бомбежек Лондона. По внешнему виду прибор напоминал скопище громадных слуховых трубок. В данном случае внешний вид не был обманчивым, потому что выдавал назначение Устройства: это гигантское искусственное ухо направлялось в небо, чтобы на расстоянии засекать немецкие бомбардировщики. Так сказать, радар для бедных – судя по дошедшим до меня редким отзывам, столь же бесполезный в деле, сколь внушительный с виду.
В возрасте девяти лет я сочла эту груду железа самым выдающимся изобретением на всем белом свете и не могла вынести, что такая вещь брошена у нас на пастбище и неумолимо зарастает сорняками. Дед был в сомнениях, полагая, что никчемный металлолом – вообще не предмет для разговоров, но он ни в чем не мог мне отказать, и очень скоро по его указанию прибор сняли с прицепа и взгромоздили на деревянный помост, специально сколоченный поверх старого круглого амбара на заднем дворе фермы. Это сооружение получило у деда название «Теофон».
Конечно, я не верила, что мы, вооружившись этой хитроумной штуковиной, и вправду расслышим глас Божий, но она представлялась мне важным символом наших идеалов (в том возрасте я переходила серьезный рубеж и усматривала символический смысл в самых разных предметах и рассказах).
Когда прибор занял подобающее место, я, как и следовало ожидать, потеряла к нему всякий интерес, но теперь он гордо возвышался на восьмиугольном деревянном помосте над южной границей фермы, откуда годами глядел в небеса, как наведенный на цель многоствольный мушкетон цвета хаки. На помосте оставалось достаточно свободного места – там можно было позагорать или просто посидеть без дела, глазея на сады, леса и холмы, уходящие за горизонт. Там‑то четыре года назад я и пристроилась рядышком с Мораг, свесив ноги вниз и положив руки на железные перила.
– Подвески Коллимуна, – проговорила Мораг.
– Что‑что? – не поняла я.
– Подвески Коллимуна, – повторила она и объяснила: – Название местности. Своими глазами на карте видела.
– А, Коллимун, – вспомнила я. – Да, точно, к северу от Бучливи.
Бучливи – небольшая деревня в двенадцати милях от Общины, прямо на юг от Лейк‑Ментита, единственного в Шотландии озера, именуемого «Лейк», а не «Лох». Между ними и находится Коллимун – несколько домиков, затерянных на северном берегу реки Форт, южнее Фландрского Мшанника. Я и сама приметила эту точку на карте и даже пару лет ходила туда пешком. Места, приятные глазу, но не более того.
Мораг легла на спину и уставилась в небо, а может, на нелепые раструбы «Теофона».
– Согласись, дивное название. Ужасно романтичное, правда? – спросила она.
В ответ я только пожала плечами.
– По мне, так самое‑самое, – повторила она, убежденно кивая головой, и томно протянула: – Подвески Коллимуна… Прямо как заглавие любовного романа.
– Про сопли и вопли, – съязвила я.
– Черствая твоя душа. – Мораг похлопала меня по бедру.
– Ничего подобного, – неловко запротестовала я. – Просто у меня другие представления… о романтике, вот и все.
Я легла на бок, подперла голову рукой и стала смотреть на Мораг. У нее, мне на зависть, были густые и блестящие темно‑рыжие волосы, которые сейчас пронизывало солнце, образуя мерцающий ореол вокруг ее головы; по выбеленному солнцем дощатому помосту словно струилась бурная каштановая река, играющая солнечными бликами.
– От каких‑то двух слов на карте я не собираюсь исходить слюной.
– А кто тут исходит слюной? Разве я сказала, что исхожу слюной?
– Спорим, тебе уже мерещится какой‑нибудь хлыщ из этих Подвесок.
– Хлыщ? – повторила Мораг и захохотала так, что ее лицо покрылось морщинками. – Хлыщ, говоришь?
От смеха у нее под футболкой заметно колыхались груди. Меня бросило в краску.
– Ну, допустим, качок, – поправилась я и ущипнула ее за руку, но она не унималась. – Простите уж нас, деревенских, мы крутым словечкам не обучены. – Я щипнула посильнее.
– Ой! – Мораг отдернула руку, а потом подняла голову и повернулась ко мне лицом. – Признайся, что же здесь отвечает твоим представлениям о романтике? – Она стала нарочито оглядываться по сторонам. – Уж не местные ли мальчишки?
Я отвела глаза; теперь настал мой черед лечь на спину и уставиться в небо.
– Еще чего, – буркнула я в ответ.
Помолчав, Мораг провела пальцем по кончику моего носа:
– Не держи в себе тревожные мысли, слышь, сестренка?
Я поймала ее палец и зажала в руке. У меня дико заколотилось сердце. На секунду Мораг пришла в замешательство, но, когда я покрепче стиснула руку и заглянула ей в глаза, у нее на лице промелькнула едва заметная виноватая улыбка. Осторожно высвободив палец, она прошептала, качая головой:
– Вот оно что… Я тебя правильно поняла?
Снова покосившись в сторону, я сложила руки на груди.
– Сама не знаю, – выдавила я, чуть не плача. – У меня столько разных ощущений, столько… страстей, но они как будто заперты внутри. В общем… – Я глубоко вздохнула, не находя нужных слов. – В общем, понятно, что меня должны интересовать парни, ну, если не парни, так девчонки, но я просто заставляю себя изображать какие‑то чувства. Иногда что‑то зацепит, и кажется: все – как у всех, все нормально, а потом… – Я покачала головой. – Стоит мне заняться наложением рук – и на это уходит вся моя страсть… как молния в песок. – Я умоляюще взглянула на Мораг. – Только, пожалуйста, никому не говори.
– Будь спокойна, – подмигнула мне двоюродная сестра – Хочешь верь, хочешь нет, но у меня рот на замке. А тебе я вот что скажу: любовь – это самое главное. Так я считаю. Любовь и романтика. Люди как с цепи срываются, если усматривают где‑нибудь извращение или отклонение, но самое гнусное извращение и отклонение – это травля влюбленных. – Она похлопала меня по плечу. – Действуй так, как считаешь нужным, Ай. Твоя жизнь принадлежит тебе одной.
Только теперь я нашла силы повернуться к ней лицом. У меня в глазах по‑прежнему стояли слезы; пришлось глубоко вздохнуть и поморгать, чтобы избавиться от предательской влаги. Проглотив застрявший в горле комок, я выговорила:
– Иногда мне кажется, что это не так.
– Послушай, я не знаю, что тебе кажется, но если секса в твоих ощущениях нет, значит, есть что‑то другое. Как ни называй твои переживания, по большому счету они наверняка связаны с любовью, но совсем не обязательно – с сексом. В таком случае не нужно изображать то, чего нет, только потому, что так положено.
Поразмыслив над словами Мораг, я сказала:
– Допустим; а как же наш Праздник и все такое?
Мораг нахмурилась, а я на миг залюбовалась ее красивым, волевым лицом. Потом она с тяжелым вздохом опустилась на спину, рассмотрела причудливое сооружение У нас над головами и произнесла:
– Да‑да, Праздник и все такое. Никуда не денешься.
– В том‑то и дело, – удрученно согласилась я, вытягиваясь рядом.

***

Вдыхая химический запах, я смотрела из окна автомобиля на желтые гирлянды фонарей, и тут по бокам тянущихся впереди платформ замелькали белые огоньки, предупреждающие о встречном поезде. Я нырнула вниз, а когда опасность миновала, снова уселась на доску.
На меня нахлынуло легкое головокружение: белые огоньки теперь бежали и множились у меня в голове, пронзая мозг и отражаясь от стенок черепа, как от зеркала; сердце застучало, во рту появился металлический привкус.
К счастью, это ощущение быстро прошло, и мои мысли опять обратились к кузине Мораг, словно подводя итог прежним раздумьям: у меня были особые причины добиваться ее возвращения; не появись она на Празднике в качестве почетной гостьи, мне, неровен час, придется подставить плечо (не говоря уже о другой части тела).
Такая перспектива мне совершенно не улыбалась.
В конце концов, где‑то около границы, меня сморил сон: я увидела Верхне‑Пасхальное Закланье и нашу Общину, а сама обернулась призраком, летала над фермой и окликала всех, кто был занят делом, но оставалась незамеченной и неуслышанной – как отверженная.

***

С рассветом я открыла глаза. Зевнула, потянулась, выглянула в окно. Поезд проезжал по болотистой равнине, кажется, где‑то в центре Англии. Глотнув воды, я еще немного подремала. Потом стряхнула сон и, жуя сэндвич с сыром и соленьями, разглядывала местность и сверялась с картой Лондона.
На подъезде к Хорнси, воспользовавшись остановкой перед светофором, я спрыгнула с поезда, преодолела невысокую насыпь, сбегала в кустики, перемахнула через низкий парапет какого‑то моста и соскочила на тротуар прямо перед носом у изумленной прохожей‑индианки. Я поприветствовала ее, дотронувшись до шляпы, и зашагала своим путем, чрезвычайно довольная собой: как‑никак, добралась до Лондона освященным способом, причем без всяких усилий. Опять же, хорошей приметой было то, что первая встречная оказалась женщиной восточных кровей.
Было еще утро, а именно полдевятого, как показывали цифры на многочисленных экранах телевизоров в витрине какого‑то магазина электроники. Самое время прокатиться «на обратных».
«Поездка на обратных» – это наш давний прием экономии транспортных расходов. Залезаешь, к примеру, в автобус и на ломаном языке называешь кондуктору какой‑нибудь пункт, лежащий в противоположном направлении. Слышишь в ответ, что едешь не в ту сторону, изображаешь недоумение, строишь виноватую мину. После этого, по совету кондуктора (плату за проезд почти никогда не требуют), выходишь на ближайшей остановке, а там повторяешь процедуру раз за разом, пока не окажешься в нужном месте.
На Хай‑роуд, что в районе Вуд‑Грин, я отыскала нужную автобусную остановку и терпеливо ждала с котомкой на плече и путевой доской в руках. Вошла в первый подъехавший автобус через переднюю дверь‑гармошку. Водитель по совместительству выполнял обязанности кондуктора; меня это совершенно не устраивало. Буркнув что‑то невразумительное, я соскочила с подножки, красная от стыда. Пришлось пропустить еще несколько таких же автобусов. Я разглядывала шумный, еле ползущий поток транспорта и малоинтересные приземистые строения. Время шло, но автобуса с кондуктором так и не было; оставалось только двигаться на своих двоих в южном направлении, в сторону Килберна, где жил мой единокровный брат Зеб. На ходу сверившись с картой, я решила повернуть на дорогу А‑503, ведущую на юго‑запад. К моей досаде, меня скоро обогнал допотопный автобус с открытой задней площадкой. На ближайшей остановке я решила еще раз попытать счастья.

***

Впрыгнув в автобус, я поспешила наверх. К сожалению, четыре передних места были заняты. Подложив под себя доску, я села на следующий ряд. Еще в автомобиле четыре купюры из скрученной пачки перекочевали во внутренний карман моей куртки; когда подошел кондуктор, я протянула ему один фунт и сказала:
– Один до Энфилд, пашаласта.
– Что сие? – Кондуктор с удивлением разглядывал протянутую бумажку.
Я стрельнула глазами в его сторону: рост ниже среднего, седенький, в очках с толстыми стеклами.
– Это ест один фунт, – проговорила я с иностранным акцентом.
– Нет, милок, это не нашенская бумажка.
– Думаю, это ест ваше.
– Такие деньги уж сто лет не принимаются.
– Это ест деньги каралефства, я полакаю.
– Кто чего ест? – Он проверил банкноту на свет. – Вот, ясно сказано, бумажка‑то шотландская, видал? Старый шотландский фунт. Где ж ты его взял? Приберег, небось, на черный день, верно, приятель? – сказал он, возвращая купюру. – Ну ладно, некогда мне с тобой разбираться. Куда, говоришь, тебе нужно?
– Энфилд, пашаласта.
Энфилд? – всплеснул руками кондуктор. – Куда ж тебя занесло? Тебе не в ту сторону, парень… Ох, виноват, ошибочка вышла. Вы уж простите, мисс, сразу не распознал. То‑то я смотрю: шляпу не снимает. Короче, езжайте голубушка, в обратную сторону.
– Извинить, что? – Я изобразила замешательство.
– Еж‑жай‑те в об‑рат‑ную сто‑ро‑ну, – громко и членораздельно повторил кондуктор. – На следующей сойдете, а там… Сейчас покажу. Встаете с места… Встали, встали, вот так, теперь за мной, ну‑ка; беда с вами… ну, наконец‑то.
Пока автобус притормаживал, кондуктор препроводил меня на нижнюю площадку; я не сопротивлялась.
– Выходите… Вон там остановка, видите? Да нет, нет, на той стороне, милая моя. Ага. Там сядете – и прямиком до Энфилда, ясно? Ну, счастливо. Тихонько. Пока! – Он дал звонок и поспешил наверх, качая головой; автобус отъехал.
Усмехаясь, я не двинулась с места.

***

За два часа я проехала с гулькин нос; пешком – и то можно было пройти больше. Пару раз получилось так, что плату за проезд требовали через добрых пять минут после посадки, но из‑за диких пробок на дорогах меня высаживали практически у той же самой остановки. В конце концов, войдя в очередной автобус, я увидела того самого кондуктора, которого повстречала утром.
– Мать честная! Сколько ж можно так мыкаться?
Я посмотрела на него бессмысленным взглядом, лихорадочно соображая, что бы такого сказать, а потом выдавила:
– Это до Энфилд, пашаласта?
На этот раз он сам перевел меня через дорогу и оставил на автобусной остановке.
Потерпев поражение, я потопала своим ходом к югу, в направлении канала Гранд‑Юнион. По дороге для тяги судов добралась до Мейда‑Вейл, а там свернула на северо‑запад, держа путь к дому на Брондесбери‑роуд, где жил мой единокровный брат Зеб.
И подвал, и первый этаж трехэтажного дома, замыкавшего шеренгу домов‑близнецов, были заколочены; пришлось обойти его сзади и отогнуть лист рифленого железа, чтобы попасть во двор. Я долго колотила в дверь черного хода. Наконец сверху послышался чей‑то голос:
– Чего надо?
Отступив на шаг назад, я увидела в окне голову незнакомой девушки: волосы над ушами и на висках были выбриты, а с затылка хвостиками свисали тощие косицы. В каждой ноздре, насколько удалось разглядеть, поблескивало несколько колец.
– Доброе утро, – сказала я. – Мне нужен Зебедий Умм. Он дома?
– Кто, Зеб? Понятия не имею. А ты кто такая?
– И сила.
– Исида?
– Совершенно верно.
– Прикольное имя.
– Спасибо. Вообще‑то меня называют Айсис или просто Ай. Я родственница Зебедия. Увидишь его – передай, что к нему пришли.
– Ладно. Обожди‑ка.
Через минуту дверь открылась; стоящий на пороге босиком брат Зебедий заправлял мятую рубашку в рваные джинсы.
– Bay. Ай. Черт. Отпад. Супер. Bay.
Зеб на два года старше меня; по сравнению с тем, каким я его помнила, он совсем исхудал и перестал стричь свои курчавые волосы, которые свалялись в черный колтун. У него заметно прибавилось прыщей, но их отчасти маскировала клочковатая щетина – видимо, он отращивал бороду.
Я совершила Знамение и протянула руку. Зеб на мгновение смешался, но тут же сказал:
– Оба‑на. Bay. Ну, типа. Извиняюсь. Это. Вообще. Ага. – Он поцеловал мне руку и опустился на одно колено. – Круто, типа. Bay. Светлейшая. Благословенная? Светлейшая. Исида. Добро пожаловать. Кайф. Ага.
Из‑за его плеча выглядывала та самая девушка, которая разговаривала со мной из окна. Разинув рот, она только переводила взгляд с моего единокровного брата на меня.
– Брат Зебедий, рада тебя видеть. Можешь подняться, – произнесла я.
Он повиновался, расплывшись в улыбке. Попробовал расчесать пальцами свалявшиеся завитки, но не тут‑то было. Я отдала ему котомку. Поймав мой взгляд, он повернулся к девушке с полувыбритыми, полузаплетенными волосами:
– А. Да. Ага. Это. Светлейшая Ай – Тушка. Тушка – Светлейшая Ай. Типа.
Зеб качнулся всем туловищем сначала в одну сторону, потом в другую, с улыбкой совершил ответное Знамение и поклонился, приглашая войти в дом.
Я переступила через порог, сняла шляпу и вручила ее Зебу. Девушка не сводила с меня изумленного взгляда. Я степенно кивнула:
– Очень приятно.

Глава 7

Брат Зебедий не получил письма, извещавшего о моем скором приезде. Впрочем, самовольно вселившись в заброшенное жилище, он вряд ли мог рассчитывать на регулярную доставку корреспонденции; оставалось только полагаться на добрую волю дежурного почтальона. Телефонной линии в сквоте не было, поэтому наше сообщение даже не удалось продублировать. Неудивительно, что я свалилась как снег на голову. Впрочем, Зебедий, надо отдать ему должное, не ударил в грязь лицом. Он был решительно настроен перебраться на чердак и уступить мне комнату, в которой жил со своей подругой Тушкой, но вид этой, с позволения сказать, спальни с обвалившейся штукатуркой заставил меня отказаться под тем предлогом, что на чердаке мне будет сподручнее: между двумя стропилами можно подвесить гамак. Услышав это, Тушка облегченно вздохнула.
Чердачное перекрытие образовывали сваленные как попало дверные створки и какие‑то колобашки. По моей просьбе Зеб распределил их более равномерно, после чего вывернул единственную электрическую лампочку: я собиралась обойтись свечой. (Почему‑то мне казалось, что в заброшенных домах вообще не бывает электричества, но реальность меня разочаровала.) В довершение, чтобы хоть как‑то облагородить чердак, Зеб великодушно пожертвовал мне коврик и тумбочку из своей комнаты.
Высунувшись из окна, я определила северо‑северо‑западное направление и показала Зебу, который уже отыскал молоток и кровельные гвозди, куда повесить гамак. Когда дело было сделано, мы отправились на кухню, где Зеб при свете огарков ароматических свечей совершил ритуальное омовение моих ног в маленьком пластмассовом тазике, пока Тушка готовила кушанье с азиатскими приправами, отдаленно напоминавшее «пасти» или «самосу»; я вручила ей прямоугольные пакетики из пергамента, в которых привезла щепотку священного чайного листа и символическое количество сала. Она недоверчиво покосилась на плоские прямоугольнички, потом развернула их и понюхала содержимое первого.
– На чай смахивает.
У нее был мягкий говорок, какой бытует на юго‑востоке Англии – точнее определить не берусь.
– Это и есть чай, – сказала я.
– Бр‑р‑р, свиньей разит.
– Так ведь это – сало, – пояснила я и строго посмотрела на Зеба, который в это время мизинцем омывал промежутки между пальцами моей ноги. У него был виноватый вид, но удивляться не приходилось: брат Зебедий, судя по всему, не приучил подругу к нашим застольным ритуалам.
– Свиное? – уточнила Тушка.
– Совершенно верно.
– Это без меня. – Тушка фыркнула и брезгливо швырнула крошечный пакетик на пластиковую столешницу.
– На вегетарианство. Подсела, – извиняющимся тоном объяснил Зеб.
– Все нормально, – ответила я, улыбаясь девушке. – И вполне понятно. Думаю, тебе известно, что наша вера тоже запрещает некоторые виды мяса, например мясо птиц, то есть двуногих.
От меня не укрылось, что Тушка с Зебом обменялись многозначительными взглядами; видимо, город развратил моего брата, и тот начал есть птицу. Я подумала, что нужно будет вернуть брата Зебедия на путь истинный (если, конечно, хватит времени). Притворившись, будто ничего не произошло, я продолжала:
– Сделай одолжение, посыпь чаем то, что ты для меня готовишь.
– Что? Сухую заварку на лепешки сыпать? – изумилась она.
– Маленькую щепотку, как будто это соль или перец. Не для вкуса, а чисто символически, – объяснила я.
– Ну‑ну. Разве что символически, – неодобрительно буркнула Тушка и отвернулась.
Забрав со стола второй пакетик, я сунула его в карман, чтобы впоследствии освятить еду прямо на тарелке.
В прихожей стукнула дверь, и на пороге кухни возник рослый, коротко стриженный белокожий парень в неряшливой куртке со множеством разноцветных значков. Не веря своим глазам, он уставился сверху вниз на Зеба, который все еще обмывал мне ноги. Я улыбнулась.
– Бох ты мой! – сказал он с ирландским акцентом и ухмыльнулся.
– С ходу. Въехал, – со вздохом подтвердил Зеб.

***

– Как, говоришь, ее зовут, твою сводную сестру?
– Агарь, – повторила я, для убедительности кивнув головой.
– Это ведь мужское имя, скажи, Зеб?
Зеб неопределенно пожал плечами.
– Конечно мужское, – не унималась Тушка. – Как‑то так зовут того урода из комиксов – вспомни «Сан».
Я, естественно, не вспомнила того урода и уж тем более его сан, но быстро сообразила, что речь идет о какой‑то газетенке.
– Насколько мне известно, – сказала я, – Агарь – библейское имя, древнееврейского происхождения; так звали служанку, точнее, рабыню жены Авраама.
– Круто.
Дело близилось к вечеру; под рев и выхлопы транспорта, застрявшего в пробке, мы возвращались из Килберна, куда ходили за вином к домашнему ужину: пока Зеб с Тушкой выбирали алкоголь, я нашла поблизости телефонную будку и позвонила в дом Вудбинов, используя свой тайный код 2‑9‑4. Спиртное, что‑то вроде сидра, было куплено в пластиковых бутылках с вульгарно‑яркими этикетками.
Помолчав, я продолжила разговор:
– А еще у меня есть сводный брат Гимен.
– Гимен?– Тушка не поверила своим ушам. – Гимен бывает у невинных девушек; это же девственная плева?
– В принципе да.
– Сводный брат?
– Именно.
– Обалдеть. Неужели он так и представляется?
– К сожалению, нет. Брат Гимен – вероотступник, поэтому…
– Как ты сказала? – переспросила Тушка.
– Вероотступник: тот, кто отрекся от своей веры.
– Ну‑ну.
– Как ни прискорбно, это правда. Он живет в Америке, подрабатывает в гольф‑клубе – ныряет в пруд за мячиками – и с некоторых пор называет себя по‑другому.
– Его можно понять. Бедный твой Гимен.
– На самом деле это классическое мужское имя. Полностью – Гименей, греческий бог, сын Аполлона.
– Ого! – с восхищением протянула Тушка. – Ты, как я погляжу, в святых делах поднатыркалась.
Я улыбнулась:
– Ну, это в некотором роде моя работа.
Зеб разразился хохотом, но тут же с опаской покосился на меня; я не стала читать нотаций.
– И как такая работа называется? – спросила Тушка.
– Богоизбранница третьего поколения рожденных двадцать девятого февраля.
– Вот это да!
– Я появилась на свет двадцать девятого февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого года. По правилам, на вопрос, сколько мне сейчас лет, нужно ответить: четыре и три четверти.
– Ни фига себе! – расхохоталась Тушка.
– Конечно, не четыре года и девять месяцев, а четыре целых и три четверти квадроида. Мне девятнадцать лет.
– Хм… – Тушка призадумалась. – Какой же у тебя знак?
– В смысле знак зодиака? У нас считается, что для Богоизбранника не существует знаков зодиака. В этом состоит одно из проявлений нашей исключительности.
– Зашибись. – Она покачала головой. – Представляю, какая собирается тусовка, если день рождения – раз в четыре года.
– Мы стараемся, чтобы каждое такое событие запомнилось, – подтвердила я.
– Ай, расскажи Тушке о нашем Празднике. – Впервые за все время Зеб выдал нормальное, связное предложение.
– Хочешь сказать, брат, она не в курсе?
– Из него словечка не вытянешь про вашу секту. – Свободной рукой Тушка двинула Зеба в плечо.
– Черт. Типа. Сложно, – выдавил Зеб в своей обычной манере.
Удивляться не приходилось. Любое торжество по сути своей требует открытости, но Сальвадор всегда рекомендовал не распространяться о подробностях нашего празднества – причиной тому были нападки со стороны прессы, о которых я уже упоминала.
Впрочем, кого‑кого, а Тушку следовало просветить.
– Наш Праздник проходит в предвисокосный год, в конце мая, – начала я. – Всем участникам предлагается заниматься любовью, насколько хватит сил, причем не предохраняясь. Тем самым увеличиваются шансы зачатия следующего Богоизбранника.
– Йопт… – вырвалось у Тушки, когда прошел первый шок. – Оргия, что ли?
– Ну, это уничижительное слово, зачем же так? Нет, оргия, насколько я знаю, подразумевает примитивный групповой секс, тогда как Праздник преследует иную цель: поощрение всех видов детородной активности. По сути это с размахом организованный фестиваль; его внешняя сторона не смутит даже самых чопорных скромников. А вот то, что происходит после, за закрытыми дверями, – это уже личное дело каждого.
– Честно? – спросила Тушка.
– Почему бы тебе не убедиться? – предложила я. – Приезжайте с Зебом в любое время, а уж если вы посетите Праздник – это будет просто здорово.
Тушка покосилась на Зеба, который хмуро смотрел под ноги.
– Ну, не знаю, – сказала она. – Он меня туда не звал.
Зеб поднял глаза и выдержал мой строгий взгляд.
– Непременно приезжайте. Не хотите участвовать в детородных мероприятиях – не надо, там и без того масса интересного: играет музыка, все танцуют, накрыты столы, дети разыгрывают смешные сценки… Словом, веселье бьет ключом. – Тут я засмеялась. – Поверь, никто тебя не станет принуждать к безостановочному сексу против твоего желания.
– М‑м‑м, там видно будет, – неопределенно ответила Тушка.
А у меня после произнесенного монолога возник вопрос: кого я хочу убедить? Мне самой следовало ожидать если не принуждения, то по меньшей мере всеобщего твердого расчета на мое участие по полной программе, даже если объявится Мораг. (Еще кое‑что подтверждало мои опасения: совсем недавно, буквально пару дней назад, дед сказал обо мне «кровь с молоком» и добавил, что я «просто обязана вкусить безоглядного наслаждения».) Страшно было подумать, что меня ждет, если кузина Мораг не приедет на Праздник. Наверное, на мои детородные органы уже возлагались большие надежды.
У Тушки, очевидно, мысль работала в том же направлении.
– Ага, – ее губы растянулись в улыбке, а одна бровь, покрашенная в розовый цвет, многозначительно изогнулась, – в прошлый раз ты была еще малолеткой, а теперь тебе предстоит большой тра… большой праздник?
Мне стоило немалых усилий изобразить самоуверенность:
– В общем и целом, не исключено, что на этот раз я окажусь в центре внимания.
– Кайф! Наметила кого‑нибудь – ну, на роль отца? Я только пожала плечами:
– Пока в раздумьях. – Это была чистая правда.
– А перед этим надо сочетаться браком или как?
– Нет, с нашей точки зрения, для любви и продолжения рода брачный союз не обязателен; известно, что некоторые лучше относятся к своим половинкам, если над ними не тяготеют формальные узы, а кого‑то больше устраивает статус родителей‑одиночек, тем более что у нас воспитание детей – общая забота. Но если мне захочется выйти замуж, препятствий не будет. Между прочим, я могу сама себя сочетать браком. – Тушка ошалела; пришлось объяснить. – Мои полномочия в Ласкентарианской церкви включают проведение всех обрядов, в том числе заключение браков; уже был прецедент, когда духовное лицо, освятившее брачный союз, выступало в нем одной из сторон.
– Отпад, – выдохнула Тушка.
– Пожалуй… – замялась я. – В общем… А, вот мы и пришли.
Перед нами была дорожка, ведущая к черному ходу.

***

В феврале тысяча девятьсот сорок девятого года мой будущий дед решил сочетаться браком с сестрами Азис – Аасни и Жобелией; не просто по воле Божьей, а по настоятельному требованию он возвел себя в сан «высокопреподобнейшего», что давало ему право совершать религиозные таинства. Сестры были только рады узаконить menage a troisи срочно украсили вестибюль фабрики. Шафером выступил Иойн Мак‑Илоун, фермер, предложивший в свое время сестрам, а затем и моему деду приют и подмогу. Мистер Мак‑Илоун и Сальвадор пристрастились к игре в шашки, которой посвящали два‑три вечера в неделю, часами просиживая в гостевой спальне (она же кабинет) на ферме Ласкентайр, в паре миль по дороге от заброшенной фабрики по переработке водорослей. Каждый раз у них возникали непримиримые разногласия, подогреваемые виски, на которое не скупился мистер Мак‑Илоун, но оба, будучи заядлыми спорщиками, только и ждали следующей возможности подвигать шашками, промочить горло и устроить перепалку, хотя, проснувшись поутру (мистер Мак‑Илоун – в одиночестве, на узкой койке, придвинутой к стене старого фермерского дома, а дед – меж двух сестер Азис, на широкой лежанке в фабричной конторе), не могли вспомнить, из‑за чего разгорелся спор.
Сальвадор и две его невесты провели первую брачную ночь, как и все прочие ночи, прямо на фабрике, но ради такого случая сестры заранее отделали другую часть фабричной конторы, украсили свечами и перетащили туда супружеское ложе – два матраца, накрытых простыней. Среди ночи по этой постели заметалась крыса, которая до смерти напугала сестер и чуть не сорвала главное действо, поэтому на другое утро Сальвадор соорудил необъятный трехспальный гамак из канатов, деревянных реек и большого паруса – все эти подручные материалы он давно подобрал на берегу, пока бродил в поисках своей котомки.
В огромном гамаке, подвешенном на железных стропилах фабричной крыши, сестрам было намного спокойнее, но через пару месяцев фабрику сожгла разъяренная толпа местных жителей; дед с двумя женами перебрался в сарай на ферме мистера Мак‑Илоуна, успев спасти от огня только заветный сундучок Жобелии, присланный из Халмакистана, баночку драгоценного бальзама жлоньиц и этот исполинский гамак, который чудом удалось запихнуть в фургон.
Впрочем, из недомолвок Астар и Калли, слышавших эту историю от самих сестер, у меня сложилось впечатление, что виной всему была не разъяренная толпа, а жалкая горстка бузотеров: в пятницу вечером, когда в пивной яблоку негде было упасть, завсегдатаи обменивались нелепо преувеличенными слухами о матримониальных забавах странной троицы; кое‑кого из гуляк это задело за живое, и они, вооружившись фонарями, отправились в темноту, но вовсе не для того, чтобы поджигать фабрику, а для того, чтобы отыскать двоеженца и спустить с него шкуру. Однако дедушка, дорожа своей шкурой, успел схорониться в фургоне, где сестры укрыли его кипами бракованной шотландки, купленной за бесценок на срочной распродаже в Портри. Как на грех, кто‑то из пьяниц споткнулся и разбил фонарь; начался пожар, собутыльники бросились врассыпную, а дед только глубже зарывался под клетчатые рулоны. Сестры попытались справиться с огнем своими силами, но безуспешно – оставалось спасать хотя бы самое пенное. Нет, все‑таки дедушкина версия звучит лучше. Так или иначе, когда Община переехала в Верхне‑Пасхальное Закланье, тот необыкновенный гамак остался в Ласкентайре, и Сальвадору с женами пришлось довольствоваться более прозаическим ложем, составленным из двух кроватей, однако с той поры гамаки для нас священны, и Богоизбранникам предписывается у себя дома хотя бы изредка спать в гамаке, а вне дома – и вовсе каждую ночь (причем головой к Общине – в знак того, что мыслями они там). Что до меня, в гамаке мне просто‑напросто удобно, а в обычной кровати неуютно, поэтому гамак всегда со мной.

***

Я лежала в гамаке. У меня плыло перед глазами. За ужином было выпито слишком много сидра. Дома, если кого‑то тянет выпить, мы почти всегда удовлетворяемся различными сортами эля, которые производит наша собственная пивоварня, прямо на ферме. Для некоторых обрядов требуется особый, Священный эль; вообще говоря, тот факт, что жидкости, прошедшие брожение или перегонку, определенным образом воздействуют на человеческий мозг, в лучшем случае воспринимается нами как благословение и дар Божий, а в худшем – как пример Их изощренного чувства юмора, которое было бы опасно и неразумно порицать, но и отвергать тоже непозволительно. Вместе с тем, разрешая и даже поощряя легкое подпитие, особенно во время торжеств, мы осуждаем чрезмерные возлияния, которые доводят человека до потери контроля над своим физическим и психическим состоянием.
У наших сортов пива ярко выраженный вкус, но крепость невелика, тогда как сидр, купленный в тот день к столу, обладал прямо противоположными свойствами, и теперь я мучилась оттого, что не учла это обстоятельство.
Вечер мы провели не без приятности, в компании других незаконных жильцов: это были ирландец Дек, видевший, как брат Зебедий омывал мне ступни; Боз, могучий иссиня‑черный парень с Ямайки, говоривший нараспев фантастически бархатным грудным голосом; подруга Боза по имени Скарпа – изящная бледная девушка из южного Лондона; и, наконец, Уине – уменьшенный двойник Боза, но, как ни странно, с ирландским говорком.
Поначалу они отнеслись ко мне настороженно, однако вскоре обстановка разрядилась: потепление началось за ужином, состоявшим из овощного рагу, сладкого картофеля и курицы (я, конечно, птицу есть не могла и только порадовалась, когда брат Зебедия тоже отказался), и окончательно возобладало в практически пустой, но отлично оснащенной гостиной, во время просмотра какого‑то видеофильма. Сперва меня угнетало нагромождение техники, но я не стала нарушать компанию: во‑первых, мне надлежало оставаться посланницей нашей веры, а во‑вторых, просто хотелось отблагодарить хозяев за гостеприимство.
Без сомнения, общая непринужденность объяснялась преимущественно действием сидра и самокруток с травкой, которые у ребят ходили по кругу, но не в последнюю очередь также и тем, что я изображала из себя блаженную и потчевала остальных рассказами о нашей жизни в Верхне‑Пасхальном Закланье, об истории нашей Церкви, об откровениях, заповедях и ритуалах.
Судя по взрывам хохота, веселье было неподдельным. Дек вытер глаза, полные слез, и спросил:
– Бох ты мой, Айсис, что тебя сюда привело?
– Особое задание.
Все развеселились пуще прежнего. Подозреваю, Зебу временами было за меня неловко, но я, храня приверженность Ордену, все же не считала зазорным смешить других, тем более что объект насмешек, как известно, по зрелом размышлении может показаться разумным, а в конце концов даже мудрым. Какими только путями не распространяется благое слово!
Когда после ужина мы с Зебом пошли мыть посуду, мне удалось поговорить с ним наедине. Я вкратце изложила суть своей миссии и подчеркнула, что жду от него всемерного содействия в поисках, которые необходимо начать с самого утра.
– Ну, не знаю. Чтоб она. На весь мир. Знаменитая, – бормотал Зеб, обращаясь к мыльным тарелкам.
– Верь мне, брат Зеб, – сказала я. – Разве ты ходишь на концерты классической музыки? Вращаешься в музыкальных кругах?
– Не. Ну.
– То‑то и оно.
Брат Зебедий готов был ввязаться в спор, но смиренно потупился под моим суровым взглядом.
Когда на экране замелькал очередной видеофильм – погони, мощные взрывы, крутые американские парни, битье посуды и все что положено, – мне в голову ударил алкоголь. Я встала, пожелала всем спокойной ночи и попросила большую кружку воды, чтобы поставить рядом с гамаком. Под огоньком свечи попыталась прочесть несколько абзацев из «Правописания», но глаза безнадежно слипались. Пришлось закрыть священную книгу, дав себе слово завтра вечером прочитать вдвое больше. Я разделась до нижнего белья и, невзирая на свое сумеречное состояние, с легкостью забралась в гамак.
Покачиваясь, я старалась не думать, что у меня вот‑вот лопнет мочевой пузырь; почему‑то мне пришло в голову, что все мы здесь слегка урезаны: Айсис – Ай; Зебедий – Зеб; Деклан – Дек; Уинстон – Уине. Насчет Боза и Скарпы не поручусь – одно имя точно звучало как сокращение, хотя оба смахивали на прозвища.
Я встала в туалет, для приличия накинув куртку. На обратном пути до меня донесся обрывок чьей‑то нелепой фразы, вроде как «…на корпус пробило», и в ту же секунду брат Зебедий, в одних трусах и с амулетом на шее, пулей вылетел из своей комнаты, едва не сбил меня с ног и, зажимая рот ладонью, ринулся в уборную, где у него началась безудержная рвота.
Я стояла у деревянной лестницы, ведущей на чердак, и раздумывала, не нужна ли брату моя помощь.
Через некоторое время Зеб вышел из уборной, облегченно вздыхая и ухмыляясь.
– Как ты, брат Зебедий? – спросила я.
– Нормалек. – На его лице сверкнула широкая улыбка. – Ага. – Он обнял меня за плечи и привлек к себе. – Красивая ты, Ай. – Напоследок вздохнул и все с той же улыбкой исчез в комнате, где ждала Тушка.
Слегка опешив, я вскарабкалась по лестнице, снова улеглась в гамак и позавидовала брату Зебу, который на удивление легко справился с недомоганием.

Глава 8

– А кенгуру?
– Кенгуру? – До меня не доходило, о чем спрашивает брат Зебедий.
– Кенгуру, – подтвердил он, когда мы входили в поезд метро на станции «Килберн‑парк».
В вагоне были свободные места, и я уже приготовилась уличить Зеба, когда тот плюхнется на мягкое сиденье, не имея при себе доски. Прочистив горло, он сделал вид, будто всего‑навсего решил взять газету, оставленную кем‑то из пассажиров в середине вагона, и вернулся ко мне еще до того, как закрылись двери. Поезд тронулся.
– Что «кенгуру»? – напомнила я.
– Ну. Типа. – Он недоуменно пожал плечами. – Их‑то можно?
– Ах вот ты о чем.
Я задумалась. Поезд, гремя и дергаясь, мчался сквозь темный тоннель.
Было еще утро. На рассвете я потратила непозволительно много времени, чтобы добудиться моего единокровного брата, – мне категорически не хотелось приступать к важнейшему этапу моей миссии в одиночку. Накануне, впервые оказавшись в британской столице, я удачно проложила курс по лондонским улицам: допустим, «на обратных» уехала недалеко, но в целом довольно быстро сориентировалась в городе таких колоссальных – по моим понятиям – размеров. Однако я себя не переоценивала, а потому рассчитывала по помощь Зеба, который за несколько лет столичной жизни узнал город как свои пять пальцев и не упускал случая похвалиться этим, хотя и ненавязчиво, в своих очень и очень редких письмах.
Все трудности и тяготы моего похода меркли по сравнению с тем, что я претерпела, вытаскивая Зеба из кровати, а потом из комнаты: начав с мягких увещеваний, я стала приносить ему бесчисленные чашки кофе и теплые тосты, на все лады воспевала красоту рассвета, полушутливо грозила отлучением от Церкви, даже зачитывала вслух наиболее бодрящие главы «Правописания» – мой брат по вере лишь глухо стонал, накрывшись с головой одеялом. (В постели он был один: Тушка умотала по своим делам.)
Пришлось начать водные процедуры: в ход пошли самые разные емкости – наперсток, чашечка для яйца, стакан, пивная кружка и, наконец, ведро; только теперь Зеб убедился в серьезности моих намерений и понял, что выспаться уже не светит, как бы его ни «ломало». Обычно люди продирают глаза после первого же наперстка, выплеснутого на физиономию, но Зеба не смог пронять даже стакан, что свидетельствовало то ли о тягчайшем похмелье, то ли о недюжинном самообладании. (Кабы не запреты нашей веры, я бы поспорила на деньги, что знаю ответ.)
Видок у него был жуткий, голос – как при зверской простуде; засев в уборной, Зеб надолго затих, и я стала барабанить в дверь, опасаясь, что он спит на унитазе, но в этот раз реакция последовала незамедлительно. В конце концов ему удалось, как он выразился, «просраться», и мы вышли из дому, хотя и недопустимо поздно – около десяти.
Зеб отправился меня сопровождать в грязных кроссовках на босу ногу, во вчерашних драных джинсах, в рубашке под дырявым свитером и в старой куртке. По пути к метро я заглянула в одну из прорех на свитере и сурово спросила:
– Брат Зебедий, рубашка, хочу верить, застегнута наизнанку?
– Ох, – сказал он. – Черт. Ай. На. Вот. Оссподи. Шагай.
– Не увиливай, брат Зебедий. Снимай‑ка свитер.
– Ох. Йопт. Шагай. Матьтва. Не трожь. Ай. Преградив путь, я взяла у него куртку и помогла стянуть через голову свитер.
– Оссподи. Я, это. Типа. Того. Йопт. Не нарочно.
Мы остановились возле газетного киоска; стоило ли удивляться, что покупатели бросали на нас неодобрительные взгляды, слыша этот поток красноречия. Зебу пришлось подержать куртку и свитер, пока я одну за другой расстегивала пуговицы на его рубашке и застегивала их как положено.
– Йопт. Ай. Чего попалось. Тушка. Ну, она, это. Мы с ней. На пару. Шмотки. Типа. Что под рукой.
– «Застегивай сорочки свои наизнанку, дабы Спасенный узнал Спасенного», – поучительно процитировала я.
– Ну. Дык. Йопт.
Традиция застежки наизнанку обязана своим возникновением Сальвадору, который в свое время, перед поездкой в Сторноуэй, устыдился разнокалиберных рубашечных пуговиц. Когда у нас созрело убеждение, что это служит опознавательным знаком членов Ордена и постоянным свидетельством того, что мы – Иные, такая процедура получила культовый статус. Застежка наизнанку осуществляется несложным образом: пуговица заводится в петлю сверху и оказывается спрятанной, обращенной к телу.
– Так‑то лучше, – сказала я, заправляя рубашку Зеба в джинсы, и хлопнула по впалому животу. – Силы небесные, брат Зебедий, еле‑еле душа в теле!
Со вздохом натянув свитер и набросив на щуплые плечи куртку, Зеб хотел было идти дальше.
– Эй! – одернула я и указала на его лоб.
– Оссподи. Ай. Йопт. Матьтва.
– Подозреваю, у тебя иссяк запас благословенной грязи, – сказала я. – В виде исключения можешь воспользоваться моей, а дома подарю тебе целый флакон – специально из Общины привезла.
– Матьтва, – повторно ругнулся Зеб, но не стал противиться, когда я вывела у него на лбу грязевую галочку.
– Вот так. – Я убрала свой пузырек в карман и взяла Зеба под руку, чтобы продолжить путь к станции метро. – Теперь мы с тобой во всеоружии: город нам не страшен.
Зеб совсем сник и не произнес ни звука, пока мы не купили билеты, – вот тогда‑то он и спросил, можно ли употреблять в пищу кенгуру.
– Вопрос на засыпку, – призналась я. – Смотря как считать: передние лапы – это у них ноги или руки?
– Во‑во, – подтвердил Зеб. – Точняк. Врубилась.
– С ходу не решить. – Мне даже сделалось не по себе. – Надо будет спросить у Основателя.
– У меня дружбан, – сказал Зеб. – Австрал. Пробовал. Грит, типа. Мясо. Ништяк. Ни жиринки. Вкуснятина. Вообще. Кайф. Жрачка. Честно.
– Хм, – задумалась я. – Тогда, по всей вероятности, можно решить вопрос положительно; я так считаю: если Бог создал какой‑то продукт вкусным, на то есть причина.
– Верно. Сечешь. Я так же. Ага.
Зеб сначала оживился, а потом впал в несвойственную ему задумчивость, как будто внезапная мысль лишила его покоя.
– Оруэлл? – неуверенно спросил он.
– При чем тут Оруэлл? – удивилась я. Зеб развел руками:
– «Четыре ноги – хорошо».
Я тупо уставилась на него, но вскоре сообразила и хлопнула его по спине, да так, что он чуть не упал:
– Вспомнила! «Две ноги – плохо!» – Меня разобрал смех – Очень остроумно, брат Зебедий!
Его смущению не было предела.
Мы доехали до конечной станции «Бейкер‑стрит». Чтобы сделать пересадку, нам пришлось практически подняться на поверхность; брат Зеб занял очередь в кассу, а мне оставалось ждать в сторонке и сокрушаться, что лондонское метро не дает возможности ездить «на обратных».
Я огляделась. Ну и толпы! Полная противоположность нашей Общине, где изо дня в день, неделю за неделей, а иногда и несколько месяцев подряд видишь только знакомые лица, причем хорошо знакомые, потому что там все свои, а встреча с незнакомцем – это целое событие. Здесь же все наоборот: кругом чужие, а увидеть знакомое лицо – большая радость и удача.
– Простите, вам помочь? – спросил одетый в серое пальто мужчина средних лет с черным портфелем в руке, осторожно взяв меня под локоток. – Вижу, стоите как потерянная.
– Отнюдь, – сказала я, косясь на его руку. – Я принадлежу к сонму Найденных. А вот вы, сэр, видимо, Потерянный.
– Не понял. – Мои слова сбили его с толку.
– Друг мой, вам сейчас встретилось счастливейшее и самое привилегированное создание на этой скорбной земле, ибо мне даровано предстояние перед Богом. Для меня большая радость и высокая честь…
– Эй! – К нам подскочил Зеб.
Пассажир забормотал извинения и, потупившись, растворился в толпе.
– Брат Зебедий, а как же моя миссионерская деятельность? – упрекнула я, когда мы уже шли к поездам.
– А вдруг. Черт. Типа. Маньяк. Йопт. Похож. Ты это. Остерегись.
– Не считай меня наивной, Зеб, – сказала я. – Мирские низости и пороки большого города мне не страшны. Возможно, у этого джентльмена возникли неблаговидные и даже сексуально‑хищнические позывы, но ответь: разве не такие души в первую очередь взывают о спасении? Как служительница Истинной церкви, и тем более как Богоизбранница, я облечена святым долгом – проповедовать благое слово где только можно. Спасибо за твою заботу, но прошу, не считай, что меня дурят, когда на самом деле я проповедую. Если потребуется, я сумею позвать на помощь.
Похоже, эта отповедь не на шутку обидела брата Зебедия; хорошо еще, я не успела сказать, чтобы он не заблуждался на свой счет: в минуту опасности его вмешательство вряд ли повлияло бы на расстановку сил, поскольку он дюйма на полтора ниже меня ростом, а о физических кондициях и говорить не приходится. Мы уже вошли в поезд метро, а Зеб все еще дулся. Даже когда я попыталась его развеселить приглашением в вагон‑ресторан, он только вытаращил глаза и фыркнул.
Но все же я надеялась, что проявила находчивость и знание реалий городской жизни: во всяком случае, мне было известно о существовании таких излишеств, как вагоны‑рестораны в железнодорожных поездах.
Следующую пересадку мы сделали на станции «Грин‑парк», где, опять же, требовалось подняться наверх, чтобы купить билеты до Ковент‑Гардена.
– Ты уверен, что так быстрее всего? – спросила я своего единокровного брата, когда мы опять спускались вниз с билетами в руках.
– Автобусы, – пояснил Зеб. – Еле‑еле.
– Но здесь мы вынуждены бегать вверх‑вниз и на каждый отрезок пути покупать новые билеты.
– Типа, да, – вздохнул Зеб. – Шиза, ага?
Стоя на платформе в ожидании поезда на Ковент‑Гарден, я недоверчиво изучала щиток с надписью: «Не влезай – убьет».
– Ничего себе, – вырвалось у меня.

***

Еще одна пересадка, очередной подъем за билетами на станции «Финсбери‑парк» – и мы наконец‑то добрались до Финчли; оттуда уже было рукой подать до многоквартирного дома вблизи Незер‑стрит, который значился у нас как последний адрес моей кузины Мораг. При виде этого шикарного здания у меня пропал дар речи: в моем представлении многоквартирные дома всегда ассоциировались с самыми дешевыми муниципальными квартирами, если не трущобами; я еще думала, что Мораг, к ее чести, поселилась в самой скромной лондонской каморке, экономя каждый пенни. По одному лишь размеру припаркованных на частной стоянке машин, не говоря уже об архитектуре всего комплекса, можно было сказать, что скромностью здесь не пахло.
Мраморная лестница вела к двойным дверям из стекла, за которыми открывался вестибюль с мягкими креслами и экзотическими растениями. Подергав ручку, я обнаружила, что дверь заперта.
– Облом, – подытожил брат Зебедий. – Не пустят.
В мраморной стене он нашел глазами какую‑то сетку из квадратных ячеек с кнопками и мелкими светящимися надписями. Сбоку виднелась небольшая решеточка.
– Номер? – спросил он.
– Тридцать пять, – сказала я.
Он провел пальцем сверху вниз по пластиковым ячейкам. Под отросшим ногтем чернела грязь, но я придержала язык.
– Во, – сказал он. – Тридцать. Пять. Написано. Мистер. Миссис. Гойл. – Он надавил на кнопку.
– Да? – Из‑за решетки немного погодя зазвучал женский голос.
– Позволь‑ка, брат. – Я отодвинула Зебедия в сторону и приблизилась к решетке. – Добрый день, мадам. Извините за беспокойство, мне нужна Мораг Умм, знаменитая исполнительница баритонной музыки.
– Кто, простите?
– Мораг Умм, знаменитая исполнительница баритонной музыки, – повторила я. – Мы с ней двоюродные сестры. По моим сведениям, она здесь живет. Это ее последний адрес, который нам известен.
– К сожалению, ничем не могу помочь. Леди, которая жила в этой квартире, выехала месяца два назад.
– Я не знала. Понимаете, она моя двоюродная сестра, и наша семья очень встревожена отсутствием вестей. Может быть, она хотя бы оставила адрес для пересылки корреспонденции?
– Не могу сказать. Простите, а кто этот джентльмен, рядом с вами?
Распрямившись, я уставилась на Зеба – не скрою, как баран на новые ворота. Он кивком указал поверх моей головы на маленькую коробочку, закрепленную сразу за входной дверью:
– Камера.
– Еще не хватало! – расстроилась я. – Нас снимают для телевидения?
– ТВ‑глазок, – объяснил Зеб.
– Кошмар! – задохнулась я. – Сколько же зрителей собирает передача «Глазок»? – У меня пересохло во рту.
– Алло? – напомнил о себе голос из‑за решетки. От моей тупости Зеб досадливо скривился:
– Не передача. Охрана. Квартир. Наблюдение.
Что‑то вроде бы прояснилось; я поспешила вернуться к решетке переговорного устройства.
– Еще раз извините, мадам. Не расслышала. Это мой сводный брат, брат Зебедий, он тоже из ласкентарианцев.
– Как вы сказали? – удивился голос; Зеб вздохнул, и я краем глаза увидела, что он отрицательно качает головой. – Он тоже – откуда?
– Из ласкентарианцев. – Меня бросило в краску: растолковывать такие дела Неспасенным – жуткая морока. – Это долго объяснять.
•– Понимаю. Ну что ж, – сказал голос с очевидным намерением закончить беседу. – Жаль, что не смогла помочь.
– Может быть, она все же оставила почтовый адрес? – От безнадежности я решилась на повторную попытку, – Мы просто хотим убедиться, что с ней ничего не случилось.
– Вообще‑то…
– Очень вас прошу.
– …она оставила адрес то ли агента… то ли менеджера, что‑то в этом духе, на случай крайней необходимости. Но только адрес – ни номера телефона, ни факса.
– Это просто чудо! – сказала я. – О, мы вам чрезвычайно признательны.
– Подождите минутку, сейчас найду. – Раздался щелчок.
С несказанным облегчением я повернулась к Зебу, который рассеянно изучал деревья прилегающего сквера, и от избытка чувств хлопнула его по спине. Брата Зебедия качнуло и бросило на две ступени вниз. Закашлявшись, он уничтожил меня взглядом.
– …Вы слушаете? – прорезался знакомый металлический голос.

***

Поездка из Финчли прошла сравнительно гладко: по северной линии метро в южном направлении, до Тотнэм‑Корт‑роуд, пешком по Оксфорд‑стрит, а дальше по Дин‑стрит до Бруэр‑стрит.
Район, куда привел нас адрес мистера Фрэнсиса Леопольда, импресарио кузины Мораг, выглядел весьма специфически.
– Похабель? – спросил Зеб и сделал очередную попытку усмирить дикую растительность (хорошо, если не живность) у себя на голове.
Остановившись на тротуаре, мы увидели вывеску «Книги для взрослых» и подозрительно пустую витрину.
– Ну, не знаю, – сказала я, отводя глаза. – Адресом вроде бы не ошиблись.
Брат Зебедий присмотрелся.
– Порнокиношка.
– А вот здесь?
Зеб сунулся в дверь.
– Пип‑шоу. Внизу. Наверх. Модельки. Телки. Наверно, у меня был самый идиотский вид.
– Проститутки, – со вздохом объяснил Зеб.
– Ах вот оно что, – сказала я. – У кого бы навести справки?
На узкой физиономии Зеба уместился широкий спектр сомнений.
– Справки? Прям так? Не стремно?
– Брат Зебедий, – поразилась я. – Никак ты стесняешься? – Я обвела рукой многочисленные секс‑шопы. – Порицать такие заведения может только ханжеское общество, которое страшится влияния сексуальности; а ведь в подобных местах торжествует, пусть в убогой и неприглядной форме, физическое единение духовных начал.
(Честно говоря, у меня не было уверенности, что дело обстоит именно так, – просто я позволила себе слегка перефразировать слова некоего брата Джейми, нашего неофита из Инвернесса, который обучался в университете города Стерлинга, всего в нескольких милях от Общины; правда, в его устах тирада звучала куда убедительнее. Теперь, оказавшись среди таких заведений, я затруднялась выявить приметы особого торжества. Однако мою мини‑проповедь требовалось достойно закончить, даже если это был ложный сигнал.)
– Если вдуматься, – с пафосом произнесла я, – эти притоны, согласно нашему вероучению, заслуживают называться храмами!
Несколько секунд брат Зебедий сверлил меня взглядом полуприкрытых глаз. Потом, набрав полную грудь воздуха, медленно кивнул.
– Храмы. Ладно. Ага. Вперед. Давай. Ну. Клево. Это. – Он кивком указал на ближайшую к нам дверь. – Пропускаю.

***

Ни в одном из множества сомнительных заведений мы так ничего и не добились. «Чего?», «Не знаю, не слыхал», «Без понятия», «Ошиваются тут всякие», «Валите, пока целы» – так звучали самые приемлемые из полученных ответов. В тесном фойе эротического кинотеатра я попыталась объяснить, что, невзирая на скудость обстановки и преобладание меркантильных интересов над собственно порнографическими, существует все же некая связь между сугубо коммерческой эксплуатацией самого благого из человеческих инстинктов и чистым, освященным выражением этого желания, но постичь эту связь можно лишь посредством учения нашего Священного Ордена. На смену остекленевшим взглядам очень скоро пришла иная реакция.
Унизанная перстнями рука чрезвычайно крупного, коротко стриженного, облаченного в темный костюм джентльмена крепко ухватила меня за шиворот, предварительно нахлобучив мне шляпу прямо на глаза, и нас с Зебом бесцеремонно препроводили – мимо постеров непристойного содержания – прямо к выходу, а на пороге каждому дали такого пинка, что мы вылетели на мостовую, как из пушки, причем я едва не угодила под мотоцикл. Мотоциклист резко вильнул в сторону и, подняв щиток шлема, уверенно прокомментировал мои сексуальные пристрастия, склад ума и некоторые особенности телосложения, логично охарактеризовал меня через женские гениталии, а потом, видимо, запутался, потому что стал утверждать, что у меня под шляпой не голова, а мужской половой член (уж не знаю, где он видел такие размеры) и что союз моих родителей не мог быть санкционирован ни государством, ни церковью.
Приподняв шляпу, я попросила у него прощения, но он уже с ревом мчался прочь – только шлем прыгал вверх‑вниз.
На противоположной стороне улицы ко мне присоединился Зеб. Его воротник остался в кулаке негостеприимного джентльмена (который все еще загораживал собой вход в кинотеатр, сложив на груди руки‑бревна). Кое‑кто из прохожих бросал на нас недоуменные взгляды.
– Цела? – спросил Зеб.
– Достоинство слегка пострадало, – сообщила я, расправляя куртку. – Но других повреждений нет. Сам‑то как?
– Нормалек, – отозвался Зеб, повел плечами и одернул свитер.
– Ну и ладно. – Я поправила шляпу. – Не мешало бы чаю выпить; что скажешь?
– Чаю. Ага. Точняк. Кафе. Вон.

***

Королевский оперный театр «Ковент‑Гарден» тоже не дал нам никакой полезной информации, правда, отказ был облечен в более вежливую и элегантную форму.
– Видимо, солистов целесообразнее искать в других местах, – сказал молодой человек, которого вызвала кассирша.
Он был обходителен и хорошо одет; единственное, что ему мешало, – это волосы: они беспрерывно спадали на лицо и закрывали правый глаз, а рука без устали откидывала их назад. Еще мне показалось немного странным, что в разговоре работник оперного театра цедит сквозь зубы и почти не разжимает губ.
– Понятно, – сказала я.
Обстановка решительным образом отличалась от той, какая встретила нас в порнографическом кинотеатре, менее чем в миле от этого места, хотя обилие позолоты и ярких, резких цветов навевало похожие, только более помпезные чувства.
– Но вы хотя бы слышали это имя? Мораг Умм, всемирно известная исполнительница баритонной музыки?
– Баритон, – произнес юноша, откидывая назад светлые волосы и задумчиво глядя на главную люстру под высоким потолком. – Баритон… – Он поджал губы. – Это где‑то в Ирландии, что ли?
– Это род виолы да гамба, – холодно пояснила я. – С дополнительным набором симпатических струн.
– Да‑да, – процедил молодой человек, как по принуждению. – Да‑да. Пожалуй, когда‑то я видел афишу концерта…
– Солировала наверняка моя двоюродная сестра, – сказала я.
Хм. – Сложив руки на груди, он прикрыл рот ладонью. – К сожалению, больше ничем помочь не могу. Не представляю, что побудило вашу родственницу написать письмо на нашем фирменном бланке, но в принципе канцелярские принадлежности у нас не убираются в сейф, а поскольку сейчас везде есть ксероксы и прочее… – Он улыбнулся и склонил голову набок. Волосы накрыли глаз. Рука в очередной раз откинула их назад.
– Понятно, – сказала я. – Жаль, конечно, но все равно спасибо.
Я пошарила в кармане куртки.
– Не стоит благодарности, – улыбнулся он и уже повернулся, чтобы уйти. Волосы опять закрыли глаз.
– Постойте; это вам на память, – сказала я и вручила ему заколку‑«невидимку».

***

– Ну и ну, – заговорила я, – странно это.
Мы с братом Зебедием стояли на открытой террасе «Ройял‑фестивал‑холла», обдуваемые легким, но неугомонным речным ветерком, прямо над широкой серой спиной Темзы. Перед нами, покачиваясь на волнах, отраженных от чужих бортов, сновали прогулочные катера; иллюминаторы ловили солнечных зайчиков.
– Ага.
Сложив руки на груди, я прислонилась спиной к ограждению. Удрученное лицо Зеба уже подергивалось от легкого тика.
– Но я же своими глазами видела афишу! – клятвенно заверила я.
– Ага.
Для служащих «Ройял‑фестивал‑холла» имя кузины Мораг тоже оказалось пустым звуком; никакого концерта она там не давала, но ведь на афише, красовавшейся, с благословения дедушки, у нас в Верхне‑Пасхальном Закланье, прямо в холле особняка, было черным по белому напечатано: вторник, 16 февраля 1993 года, начало в 20 часов (если, конечно, мне не изменяла память, которая до сих пор меня не подводила).
Подобревшая к нам, хотя и не сразу, женщина‑администратор не задумываясь заявила, что на этой сцене концертного комплекса вообще никогда не проводились сольные концерты баритонной музыки, но, по крайней мере, я убедилась в существовании такого инструмента, а то меня уже терзали сомнения. Наша собеседница, одетая в шерстяной кардиган, подтянутая, аккуратно причесанная, уверенная в себе, демонстрировала память не хуже моей, и это значило, что одна из нас ошибается. Я умолила ее поднять документы. Любезная дама предложила нам подождать в баре, а сама удалилась в дирекцию и через некоторое время вернулась с толстой потрепанной папкой, которую она называла репертуарным планом: там содержалась подробная информация о концертах, которые состоялись в 1993 году на всех сценах «Ройял‑фестивал‑холла».
– Сольный концерт такого рода, скорее всего, прошел бы в зале имени Перселла… – сообщила она, перелистывая страницы большого формата с зеленой подложкой.
– Может, в афише перепутан год? – спросила я.
Она подняла голову и сняла очки.
– В прошлом году таких казусов не случалось, я бы запомнила; но если вы настаиваете, можно проверить девяносто второй.
– Буду вам нижайше признательна. – Я сняла шляпу, изображая робкую просительницу.
– Ну, что с вами делать, – вздохнула она.
Проводив ее взглядом, я сказала:
– Брат Зебедий. – (Тут он вздрогнул, будто со сна.) – Думаю, мы должны угостить эту любезную женщину чашечкой кофе.
Он застыл. Я кивнула в сторону барной стойки. На него вдруг нахлынуло негодование.
– Я, – возмутился он. – Вечно. Платить. Сразу. Я. Фиг. – Он махнул рукой в мою сторону. – Чья очередь? – (Его осадил мой пристальный взгляд.) – Нет? – Горячность иссякла.
– Брат Зебедий. – Я приосанилась и надела шляпу. – Меня привела сюда чрезвычайно важная миссия, освященная и санкционированная самим Основателем. Имея при себе резервные средства, я все же рассчитываю на финансовую помощь Благословенных, вне зависимости от соблюдения ими наших заповедей. Надеюсь, ты не забыл, насколько серьезно обстоят дела; Мораг давно стала знаковой фигурой в нашей миссионерской деятельности, не говоря уже о том, что к ней благоволит наш любимый Основатель, который отвел ей центральную роль на следующем Празднике. От каждого подчас требуются жертвы, брат Зебедий; меня поражает, что ты…
– Хорош! Все! Лады! Все! Заколебала! – перебил он, не дав мне добраться до сути, и размашисто зашагал к стойке.
Кофе остался невостребованным, и мне было совестно перед братом Зебедием до самого конца этой встречи, в ходе которой стало предельно ясно, что кузина Мораг никогда не концертировала в зале на южном берегу Темзы. Привстав с места, я поблагодарила на прощание милую даму и снова опустилась на стул, чтобы собраться с мыслями. Зеб мстительно заглотил кофе, шумно втягивая в себя остывшую жидкость.
– Адреса нет, импресарио нет, концертов нет и не было, о ней самой никто не слышал, – в сердцах выпалила я. – Тоже мне звезда музыкальной сцены!
– Ага. Непонятки.
В такой ситуации у простого человека едет крыша. Но нам, ласкентарианцам, с детства разъясняют, что внешний мир, населенный миллиардами Неспасенных, явно, доказуемо, наглядно и непоправимо безумен и время это покажет (в данном случае уже показало), тогда как нашим единоверцам дарована несказанная удача, или, если угодно, карма (это спорный момент богословской теории), родиться в лоне Истинной церкви, которая предлагает убедительное обоснование всех явлений и реальный взгляд на вещи.
Поэтому я не усомнилась в собственном здравомыслии (разве что на один миг – когда создалось впечатление, будто мне изменяет память), а лишь сказала себе, что в деле возникла серьезная загвоздка и, следовательно, моя миссия стремительно обрастает новыми вопросами и сложностями, которых не предвидели ни руководители нашей Общины, ни я сама.
Нужно было срочно что‑то делать.
По большому счету поддержать меня мог только разговор с Богом.

Глава 9

Судя по всему, мой дедушка до сих пор уверен, что самым выдающимся результатом его проповедей стало обращение мистера Мак‑Илоуна во вновь созданную веру, которая в то время даже не успела обрести окончательную форму. Можно добавить, что такой результат доставил немалое удовольствие самому Основателю, отчего он возжелал не останавливаться на достигнутом, но это, полагаю, будет излишне, поскольку Основателем двигали исключительно добродетель и благость.
Мистер Мак‑Илоун, человек душевный и благородный, был вольнодумцем, закоренелым атеистом, которому достало мужества и твердости характера – хотя и направленных в ложное русло – упорствовать в своих греховных убеждениях, невзирая на глумливые выпады лицемеров‑обывателей, составлявших его «ближний круг», как сказали бы люди, не затрудняющие себя поисками точных терминов для обозначения социальных связей.
В соответствии со своими принципами мы, казалось бы, должны считать населяющих Западные острова суровых пресвитериан, начисто лишенных чувства юмора и усматривающих в Боге лишь сдерживающую и карательную силу, нашими союзниками (нравится им это или нет), а таких, как мистер Мак‑Илоун, – в лучшем случае объектами нашей миссионерской деятельности, а в худшем – ярыми противниками, ибо легче нести свое слово наполовину обращенным, нежели пытаться заронить зерно веры в души, отягченные грузом фальши; однако в нравственном смысле нам гораздо легче общаться с людьми истинно добрыми, великодушными, умными и просвещенными (и лишь по нелепой случайности воспитанными в безбожии), нежели с теми, кто под суровым гнетом своих верований (пусть даже в чем‑то смыкающихся с нашими) не способен находить самозабвенную радость в поклонении Богу и созерцании духовной и физической красоты Вселенной, Мира и Человека.
Мистер Мак‑Илоун был, по‑видимому, чувствительной натурой, склонной к унынию. Как и мой дед, он не видел в основе людских поступков ничего, кроме бессмысленной жестокости, но, в отличие от Сальвадора, выбрал для себя более легкий путь: заклеймил всех подряд и отгородился от мира.
Из того, что мне довелось прочитать, – а для своего возраста, скажу без ложной скромности, я достаточно начитанна, – и вправду следует, что этот мир заслуживает осуждения: самая разрушительная война в истории человечества на прощание зажгла два адских ядерных рассвета над Японией и поставила мир на грань Апокалипсиса. Страшная, всеобъемлющая способность в мгновение ока стирать с лица земли целые города, издревле считавшаяся привилегией богов, теперь всецело принадлежала человеку, и никакое древнее божество не могло сравниться в беспощадности и своенравии с новым обладателем этой власти.
После той войны против всех войн человечество стало думать, будто движется по пути прогресса, но, когда облака пыли и копоти улеглись, стало ясно, что наиболее передовая и цивилизованная держава не нашла ничего лучшего, как подавить своей промышленной мощью древний народ, который внес самый значительный вклад в копилку вселенской мудрости (возможно, люди даже знали о том, что их собственные державы тоже вошли в сговор, который в конце концов и привел к этому постыдному варварству).
Памятуя о таком пароксизме жестокости, задушившем идею разумного начала, можно ли было надеяться на грядущее торжество человечности?
И в самом деле, война не закончилась: она, правда, стала холодной, зато в ее арсеналах появилось такое оружие, которое грозило концом света; союзники стали врагами, а истинные победители восстали против самих себя и продолжили бойню с удвоенной жестокостью, как будто государственная машина, узнав о двадцати миллионах погибших, только вошла во вкус. (Как раз в это время мистер Оруэлл на другом острове Гебридского архипелага писал роман, который вполне мог бы озаглавить «Тысяча девятьсот сорок восьмой».)
Таков был мир, в котором обретался мистер Мак‑Илоун, гражданин ослабленной, изможденной Британии конца сороковых, где еще сохранялось нормирование продовольствия, и только экономика Западных островов, отчасти самодостаточная благодаря мелкому фермерству и рыболовству, могла слегка ослабить суровые тиски дефицита, терзавшие население больших городов; но это было суровое, промозглое, открытое всем ветрам место, где человек трудился на море или на земле, находя утешение и поддержку лишь в общении со своим Богом, с родными и близкими да еще с бутылкой.
Стоит ли удивляться, что мистер Мак‑Илоун, узнав о пылких мессианских устремлениях моего деда, а также о нетрадиционных, но вполне открытых отношениях, кои тот наладил с двумя знойными красавицами, начал склоняться к мысли, что обкрадывает сам себя, если считает отшельничество единственным способом противостоять жестокому и абсурдному миру.
Не важно, какие соображения, эмоциональные, личные или философские, послужили причиной коренной перемены, которая произошла с мистером Мак‑Илоуном, но к концу 1949 года этот процесс завершился, и у нашего Основателя появился первый новообращенный (своих жен, похоже, он не считал истинно верующими, хотя те вели себя примерно).
Мой дед стал управляющим на его ферме в Ласкентайре: он по‑прежнему пользовался библиотекой, носил при себе все ключи, получал содержание как натурой, так и деньгами и наконец полностью взял бразды правления в свои руки. Здесь и обосновалась наша конфессия, Истинная ласкентарианская церковь, которая ютилась на ферме с 1949 по 1954 год, пока миссис Вудбин не отписала нам Верхне‑Пасхальное Закланье – усадьбу в зеленой пойме древней реки Форт, далеко‑далеко на юго‑восток от тех неприветливых островов.

***

– Разит той дрянью, которой нас мамаша от простуды спасала, – сообщил Дек, шлепаясь на огромную подушку, брошенную на пол возле меня.
Я воспользовалась драгоценным бальзамом жлоньиц несколькими часами ранее, когда мы с Зебом вернулись в Килберн с южного берега Темзы (к счастью, без пересадки). Взобравшись на чердак, я втащила за собой стремянку и ею же приперла люк. Потом разделась до трусов и устроилась в позе лотоса для подготовительной медитации. С одной стороны от меня стояла кружка с водой из‑под крана, с другой – ароматическая свеча Ордена.
Откупорить крошечный сосуд удалось не сразу; наконец крышка, треснув, поддалась. В пламени свечи пахучий бальзам казался совсем черным. Взяв мизинцем каплю этой густой темной массы, я тронула лоб, за ушами и пупок. Остаток положила в рот и спешно проглотила.
Запила водой; черная, скрипящая на зубах мазь обожгла язык, нёбо и горло.
Я закашлялась, из носа потекло, и мне показалось, будто меня с головой обволакивает этот темный, неумолимый запах, жгучий и резкий, плывущий с гор полумистического Востока. Продув ноздри, я сделала глубокий вдох, чтобы чудодейственный бальзам пропитал все мое естество, а потом расслабилась и постаралась распахнуть душу навстречу гласу Создателя: для этого нужно было отринуть мысли об огромном городе, о миллионах Суетных, Неспасенных душ и одновременно использовать нетронутую, неведомую им самим способность осуществлять Прием, чтобы замкнуть сигналы Бога на себя.
Буду краткой: из этой затеи ничего не вышло. Я ждала, что на меня устремится Божий взор, что древний Бог даст мне знак; ждала вплоть до следующего удара сердца, вплоть до следующего ледникового периода; ждала едва различимого шепота и громоподобного Божьего гласа, вопиющего о вселенском бесчувствии; ждала, пока не догорела свеча, пока не затекли ноги, пока по спине не побежали мурашки.
Делать было нечего, оставалось лишь открыть глаза: в темноте из‑под крышки люка пробивалась полоска света, снизу доносился приглушенный гул голосов, а вместе с ним и запах стряпни. Повесив голову, я чуть не заплакала, но тут же решила, что не имею права себя жалеть: кто виноват в моих неудачах, если не я сама? Шмыгнув носом, я встала, размяла затекшие ноги, оделась, кое‑как привела себя в порядок и спустила стремянку в чердачный лаз.
– Что же это было за лекарство? – спросила я Деклана.
Почем я знаю? – Он закурил тонкую самокрутку. – Какая‑то гадость. Мамаша говорила: «мое знадобье»; натирала нас этой фигней от всех хворей, даже от зубной боли – весь рот обжигало, хоть криком кричи.
– То‑то чую, кориандром тянет, – сказала Тушка, скручивая косячок.
Мы все, кроме Скарпы, сидели в гостиной и слушали какой‑то модный диск. Я довольствовалась остатками общего ужина, потому что задержалась, пытаясь настроиться на Прием. Мои попытки объяснить, чем я занималась на чердаке, оказались тщетными, но самой большой ошибкой было упоминание жлоньица. Одна Тушка выразила хоть какое‑то сочувствие. Брат Зеб с головой ушел в священнодействие и забыл о моем существовании.
– Дек, – окликнул Боз, протягивая ему над моей головой пущенный по кругу косяк.
Когда Дек из вежливости помедлил, Боз предложил длинную белую цигарку мне:
– Айсида, солнышко, затянись; анаша – святое дело, покруче твоего зелья будет.
Я рассмотрела косяк:
– Боюсь закашляться.
Впрочем, такое предложение навело меня на некоторые раздумья. Наша вера не объявляет какую‑либо сущность вредной лишь в угоду Мягкотелым, а в школе и даже у нас в Общине я слышала, что травка не опасна, хотя слегка дурманит голову. Честно сказать, электричество, которое питало всю аппаратуру в этом доме, смущало меня куда больше, чем плывущий по комнате дымок.
– А ты попробуй, – подзадорил Деклан.
– Была не была, – ответила я и сделала полный выдох. Но стоило мне потянуться за косяком, как Боз отдернул руку:
– Эй, не увлекайся, Айсида; тебя действительно кашель задушит, это точно. Просто легонько пыхни – и все.
Теперь я сделала вдох и подняла взгляд на Боза, который тоже сидел на огромной диванной подушке. (Самато я, конечно, сидела на деревянном полу.) Взяв у него длинную самокрутку, я затянулась, но не глубоко.
– …Хватит с тебя, Айсида, – сказал Боз, видя, что я пытаюсь сдержать кашель, и быстро передал сигарету Деклану.
Пару раз я сделала вдох‑выдох, чтобы не саднило в горле (хоть чем‑то конопля была похожа на жлоньиц).
– Оклемалась, Айсида? – глядя на меня в упор, спросил Боз.
Я кивнула. Мне нравилось, как он меня называл, соединяя две формы моего имени: «Айсида»; у него это выходило вкрадчиво, с растяжкой.
– Полный порядок. – Я изо всех сил сдерживала кашель.
У меня закружилась голова; алкоголь и то действовал куда медленнее. Следующий круг я пропустила, чтобы налить себе воды, но, дождавшись своей очереди, все‑таки приложилась к косячку повторно, а потом еще раз.
Разговор сделался громким и очень веселым; почему‑то я стала объяснить Тушке, что в некотором смысле абсолютно все сводится к воздействию на расстоянии, и важнее этого ничего нет; слушала себя и сознавала, что несу полнейшую чушь. Об этом я тоже сказала вслух, но она только рассмеялась в ответ. Тут пришли какие‑то незнакомые мне люди, и Боз увел их на кухню. Через некоторое время я пошла туда за очередным стаканом воды и увидела, как Боз, сидя у стола с ножом в руке, взвешивает на весах маленькие кусочки какого‑то черного вещества, заворачивает в бумагу и отдает посетителям. Боз встретил меня улыбкой. Мне к горлу в тот момент подступила легкая дурнота, поэтому я только улыбнулась в ответ и не говоря ни слова вернулась в гостиную. Не знаю, с какой стати, но у меня возникла смутная догадка, что Боз изготавливает разновесы для окрестных торговцев, чтобы те могли точно откалибровать весы у себя в лавчонках.
К моему стыду, минуло добрых четверть часа, прежде чем я заметила, что Деклан, сворачивая очередную самокрутку, загоняет в нее все то же черное вещество, предварительно подогрев его зажигалкой для улучшения консистенции, и только тут мне стало ясно, чем именно занимался Боз; от этого открытия меня разобрал такой неудержимый смех, что в какой‑то миг я едва не потеряла контроль над мочевым пузырем. Успокоившись, я рассказала про эту путаницу остальным, и кто‑то тоже начал смеяться, что вызвало у меня новый приступ истерического хохота.
Утерев глаза от слез, я извинилась и пожелала всем спокойной ночи. Подъем по стремянке в мой верхний будуар потребовал крайней осторожности и осмотрительности – нужно было постоянно иметь три точки опоры; с большими предосторожностями я проложила себе путь по колобашкам и дверным створкам, освещаемым только полоской света из открытого люка, и наконец, частично раздевшись, титаническим усилием воли залезла в гамак.
Голова кружилась, кружился чердак, и у меня было полное ощущение, что они вращаются в разные стороны. Я закрыла глаза, но от этого стало только хуже. Мне подумалось, что теперь, когда чувства так необыкновенно обострены, я все же смогу открыть душу Богу и услышать Их глас, но прежде нужно было остановить это бешеное вращение и подавить предательский хохоток, нет‑нет да и сотрясавший мое туловище.
Я несколько раз глубоко вздохнула и, чтобы мобилизовать внутренние силы, начала проговаривать в уме историю нашей семьи – эта тема требует значительной концентрации, а также хорошей, цепкой памяти и, если угодно, широты взглядов.

***

Сальвадор Умм и Аасни Умм, в девичестве Азис, родили Двух дочерей, Бриджит и Рэю, а также сына Кристофера, который у Сальвадора был старшим сыном и появился на свет 29 февраля 1952 года, что сделало его Богоизбранником и обеспечило ему длинное, эффектное имя, оканчивающееся римской цифрой II, поскольку он был високосником во втором поколении. Сальвадор Умм и Жобелия Умм, в девичестве Азис, родили двух дочерей, Калли и Астар, а также сына Мохаммеда.
Кристофер Умм и Элис Умм, в девичестве Кристофьори, родили сына Аллана и дочь Исиду, которая появилась на свет 29 февраля 1976 года и получила имя с римской цифрой III, поскольку стала високосницей в третьем поколении. У Бриджит и неустановленного лица родилась дочь, Мораг, но впоследствии Бриджит стала вероотступницей и уехала в Америку, в штат Айдахо, где, по нашим сведениям, не произвела на свет иного потомства. Рэя тоже отреклась от веры, причем довольно рано; по некоторым сведениям, она вышла замуж за страхового агента и уехала с ним в Англию, в город Бейсингсток; нам неизвестно, есть ли у нее потомство. Мохаммед бездетен, живет в Англии, в графстве Йоркшир. Калли и Джеймс Тиллимонт родили дочь Кассиопею, сына Пола и еще одну дочь, Агарь. Астар и Малькольм Редпат родили двух сыновей, Гимена и Индру; Кристофер Умм и Матильда Блом родили сына Зебедия; Астар и Иоганн Майтнер родили сына Пана.
Эрин Пенякова и Сальвадор Умм зачали сына Топека и, предположительно, дочь Айрис. Джессика Бурман и Сальвадор Умм предположительно зачали дочь Элен. Фиона Галланд и Сальвадор Умм предположительно зачали дочь Хезер. Гея Самнер и Сальвадор Умм предположительно зачали дочь Клио.
Далее ясности нет.
Чердак вращался, как юла.
Я представила, что мирно плыву в фарфоровой лодочке вверх по течению к Подвескам Коллимуна, а подле меня сидит кузина Мораг; она плавно водит смычком по струнам хриплого многоголосного баритона, и с каждым ее движением лодочка продвигается вперед; потом я полетела на серебристой космической ракете, чьи сопла напоминали органные трубы; я лежала под «Теофоном», слушая Божий глас, но на линии возникли помехи, и Божий глас заглушила опера; я свернулась на полу в комнате Софи, в доме с башенкой за полуразрушенным мостом, и рассказывала Софи, валявшейся на кровати с журналом в руках, как хожу в собор играть на органе, но вместо слов у меня изо рта вылетали пузыри, и внутри каждого сплетались в немыслимых позах маленькие, жирные, совершенно голые парочки; я села за орган, но знакомый «флентроп» оскалился кравишами и превратился в пианино с опущенной и запертой на замок крышкой, под которой сновал туда‑сюда гном, невпопад топающий по клавиатуре и не таясь, но приглушенно изрыгающий площадную брань; я возлежала на лунных облаках дедушкиной бороды и слушала пение звезд, рассыпанных у меня над головой, а ломаные всполохи северного сияния оставляли за собой шлейфы призрачного света, как надутые ветром паруса огромной бригантины, плывущей по галактикам.
Сквозь полудрему я задала себе вопрос: не посетило ли меня видение? Я давно вынашивала такую мечту, ведь это был верный способ наследовать деду и пойти, так сказать, по его стопам. Но, не считая нескольких обнадеживающе‑тревожных ощущений, испытанных мною за минувшие годы, мне еще ни разу не выпала подобная честь. Дед описывал два пути к Божьему гласу: первый путь – сохранять уравновешенность, тренировать ум, медитировать и расслабляться: тогда в конце концов можно будет услышать, что говорит Бог; так поступали рядовые члены нашего Ордена; а второй путь (доступный только ему – во всяком случае, так было в прошлом) – не пропустить момент, когда на тебя, помимо твоей воли, внезапно снизойдет неподвластное тебе озарение: это будет разговор с Богом; вот я и рассудила: если мои ощущения знаменуют начало видения, то, возможно, усилия, приложенные в тот вечер, окупились, хотя и не совсем так, как я ожидала.
– Приветик, Айсис, как ты тут? – прозвучало совсем рядом.
Меня так и подбросило. Наверное, я лежала с закрытыми глазами – ума не приложу, сколько времени.
Кто‑то высокий и едва различимый стоял возле гамака и смотрел на меня сверху вниз. Голос был мне знаком.
– Деклан, – определила я, вглядываясь в полумрак. Что же он спросил? У меня уже вылетело из головы.
– Все нормально, – сказала я. – А ты как?
– Да вот, думаю, может, тебе плохо?
– Нет, что ты, все отлично.
– Так‑так, – сказал он и немного помолчал, застыв в тусклом свете, проникающем из открытого люка. – Не обманываешь? – Он ощупью нашел мой лоб и запустил пальцы мне в волосы, чтобы приподнять голову. – Бох мой, Исида; какая ты красивая, детка, тебе известно?
– Правда? – сказала я, что, наверное, было ошибкой.
– Да, видит Бох. Тебе говорили, что ты похожа на Долорес О'Риордан? – спросил он, наклоняясь еще ниже.
– Это кто?
– Из «Крэнбериз».
– Из чего? – смущенно переспросила я.
Честно говоря, его прикосновения к моему затылку оказались довольно приятными, но я понимала, что мужчина вряд ли станет карабкаться на чердак ради одного этого.
– Хочешь сказать, ты не знаешь «Крэнбериз»? – негромко рассмеялся он, приближая ко мне свое лицо. – Бох мой, ты, как я погляжу, живешь в скорлупке, верно?
– Можно и так сказать. Послушай, Деклан…
– О, ты прекрасна, верь мне, Айсис – Рука, скользнувшая под мой затылок, приподняла меня чуть повыше, а мужское лицо склонилось еще ниже.
Я уперлась руками Деклану в грудь и с силой оттолкнула.
– Деклан. – Мне стоило немалых трудов уворачиваться от его губ и мокрого языка, норовившего проникнуть мне в ухо. – Ты очень славный, я к тебе хорошо отношусь, но…
– Иди ко мне, Айсис…
Он завел одну руку под гамак и притянул меня к себе. Я оттолкнула его с новой силой, он отшатнулся, оставив меня раскачиваться между балками, а потом со вздохом сказал:
– Ну что за дела, Айсис? Дай хотя бы… – Он снова стал клониться ко мне.
Я вытянула руки, чтобы его оттолкнуть, но он вильнул в сторону и тут же навалился сверху, да так, что из меня весь дух вышел.
– О‑о‑о! – застонал Деклан.
Под тяжестью двух тел гамак резко дернулся над дверными створками, образующими хлипкое перекрытие; сверху что‑то треснуло, мои ноги бросило вниз, и я, охваченная беспомощным ужасом, поняла, что будет дальше.
– Нет! – заголосила я.
Гвоздь, вбитый братом Зебедием для изножья гамака, выскочил из балки, и мы с Декланом потеряли опору. Если бы Деклан не сжимал обеими руками меня, гамак и спальный мешок и если бы по той же самой причине у меня не были скованы руки, то, возможно, один из нас сумел бы спасти себя, а может быть, и нас обоих, но вместо этого второй гвоздь вылетел вслед за первым, и мы, распластавшись, рухнули аккурат между двумя стропилами на жесткую, шершавую штукатурку. Она раскололась, как тонкий лед, и мы провалились туда, где было светло, облепленные пылью и кусками штукатурки: Деклан кричал, кричала я сама, и тут же рядом с нами заорал кто‑то третий.
Должно быть, в падении наши с Декланом тела переплелись, потому что в момент приземления его голова чуть не пробила мою грудную клетку. Частично мы оказались на полу нижней комнаты – это была комната Боза, а частично – на двойном матрасе, где Боз как раз полулежал, откинувшись на подушки, и смотрел видео; еще чуть‑чуть – и мы бы переломали ему ноги.
Истошно завопив, он поспешил накрыться одеялом, а мы с Декланом, подпрыгнув, замерли под лавиной пыли и штукатурки. Но в первое мгновение мне померещилось, что Боз держится за какую‑то черную штуковину с розовой головкой. Высвобождая руку, чтобы отряхнуться от штукатурки, я случайно посмотрела на экран новенького телевизора, укрепленного на противоложной стене. Перед нами возникла девушка, которая брала в рот – как‑то картинно, в неестественном ракурсе – чей‑то напряженный пенис. Я застыла от ужаса. Два таких потрясения за считанные секунды. Ну и жизнь. Деклан со стоном открыл глаза; припорошившая лицо и волосы серая пыль состарила его лет на тридцать. Он уставился на меня, потом перевел взгляд на Боза.
– Опа, – только и сказал он, когда откашлялся.
У меня заложило уши. Вытаращив глаза, я с открытым ртом смотрела на экран. Девушка теперь лежала на спине у кромки залитого солнцем бассейна, а мужчина совершал над ней какие‑то манипуляции, но какие именно – было не видно; по ее лицу пробежала судорога, изображавшая любовный экстаз.
В это невозможно было поверить. Дрожащей рукой я указала на экран. Деклан проследил за моим взглядом: девушка выпячивала губки, имитируя страсть.
– Да ведь это, – вырвалось у меня, – моя кузина Мораг, звезда музыкальной сцены! Ее инструмент называется баритон!
Какое‑то время Деклан смотрел на экран, потом обернулся ко мне, перевел взгляд на Боза, от испуга проглотившего язык, и тряхнул головой, подняв облако пыли.
– Чтоб я сдох! – заржал он. – Инструмент у нее – что надо! Только зовут ее Фузильяда де Бош, королева порно, и музыкальная сцена ей до звезды.

Глава 10

На следующее утро, сидя в гостиной, я внимательно изучала видео, которое смотрел Боз.
Прошлой ночью он оправился от ужаса, который свалился на него с потолка, и, отплевываясь от пыли, начал подкалывать нас с Декланом. Деклан извинился: как я отметила, сначала перед Бозом и только потом – передо мной. Он, как мог, подлатал перекрытие: залепил дыру в потолке парой постеров, а со стороны чердака приладил одну из многочисленных дверных створок. Боз натянул спортивные трусы, и мы с ним выгребли штукатурку. У меня все еще кружилась голова, но от пережитого ужаса я заметно протрезвела.
Что касается остальных – никто, кроме Тушки, похоже, ничего не слышал, но даже она не подумала ничего дурного. Пока Деклан у нас над головами забивал в стропила новые гвозди, я объяснила ей, что сооруженная Зебом конструкция оказалась ненадежной. Вновь ощутив слабость и отмахнувшись от извинений Дека, я собрала в охапку гамак со спальником, чтобы взгромоздиться к себе на чердак. Там кое‑как отряхнула пыль, заново подвесила гамак, рухнула в него, как подкошенная, и тут же уснула.
Наутро, проснувшись с ватной головой от собственного лающего кашля, я с экивоками попросила у Боза видеокассету. (Опустим мою тщетную попытку наложением рук избавить Деклана от боли в колене, которая не давала ему спать, – очевидно, падение не прошло даром; эта неудача лишний раз доказывает, что все суетное лишает Спасенных святости.) К моему огромному облегчению, Боз ничуть не смутился от такой просьбы. Обучив меня пользованию видеоплеером, он пошел готовить завтрак.
Осознанное управление телевизором и видео при помощи двух пультов (а не тупое сидение перед экраном за компанию с остальными) довело меня до зубовного скрежета. Наши правила относительно техники носят скорее характер предписаний, нежели категорических запретов, и я азартно давила на черные кнопки, однако все удовольствие портила досадная нервозность, а уж когда с первой попытки не удалось запустить кассету, меня просто охватило отчаяние. Я ругала несчастную аппаратуру на чем свет стоит и готова была зашвырнуть пульты в дальний угол.
Тут мне пришло в голову, что примерно такие ощущения всю жизнь испытывают Мягкотелые. Я взяла себя в руки, успокоилась – и совладала с техникой. Видеоплеер благополучно заработал.
Героиню фильма определенно играла Мораг. Ее интонация колебалась между британской и американской, но время от времени я улавливала шотландский акцент. Насколько можно было понять, в фильме присутствовало некое подобие сюжета, который, однако, требовался только для нанизывания разнообразных, но маловероятных сексуальных контактов Мораг (Фузильяды) с партнерами обоего пола. Что касается воздействия – ну, допустим, я получила возможность восхититься, как никогда ранее, шикарной фигурой моей кузины и не осталась равнодушной к нарочитым, но явно подлинным сценам совокупления, хотя так и не поняла, почему создатели фильма сочли нужным в каждом эпизоде показывать семяизвержение: этот процесс, который я лицезрела впервые в жизни, вряд ли заслуживал такого внимания и вызывал у меня легкую тошноту.
Все же, должна признаться, по ходу фильма я вошла в раж и отсмотрела гораздо больше того, что требовалось для опознания Мораг. За завтраком я вернула кассету Бозу. Он спросил: ты честно знакома с Фузильядой де Бош? Я ответила утвердительно и поинтересовалась его планами на день.

***

Вновь Сохо. Теперь я склонялась к мысли, что раздобытая накануне информация отнюдь не имела целью пустить нас по ложному следу. Если моя кузина действительно работала – или хотя бы подрабатывала – в секс‑индустрии, то поиски ее агента именно в этом районе выглядели вполне логично, и потому мы решили проделать тот же путь, чтобы отыскать мистера Фрэнсиса Леопольда.
Брат Зеб, чтобы изменить внешность, собрал волосы в непокорный, клочковатый конский хвост; они с Бозом, который, по‑моему, сверх меры умилялся, что Фузильяда – моя кузина, и, похоже, мечтал увидеть ее живьем, сообща отвлекали громилу с перстнями на пальцах, что прохаживался в фойе порнокинотеатра, а я тем временем проскользнула на лестницу между киношкой и входом в магазин «Книги для взрослых». Лестница оказалась узкой и крутой. Первый пролет оканчивался площадкой, куда выходили три двери, еле‑еле освещаемые светом мутного, заляпанного оконца, от которого так или иначе было мало толку, потому что его загораживала стена с рекламой соседнего кинотеатра. Ступени вели дальше, на следующий этаж. Таблички на дверях гласили: «Келли Силк», «Мадам Шарлотта» и «Ева (С/М)».
На третьем этаже освещение было не в пример лучше. «Лисичка», «Киммерия», «ФЛ Энтерпрайзес»… Ага!
Я постучала. Никто не ответил. Выждав, я подергала дверную ручку, но квартира была заперта. Где‑то неподалеку среди хора городских шумов рефреном подвывала сигнализация. Я постучала еще раз, а потом решительно забарабанила в дверь.
Дверь слева, с табличкой «Киммерия», приоткрылась, и за ней возникла полоска чернокожей физиономии. Я с приветливой улыбкой коснулась шляпы:
– Доброе утро.
– А?
– Утро, говорю, доброе, – сказала я, указывая в сторону окна, и оглянулась на дверь «ФЛ Энтерпрайзес». – Вообще‑то мне нужен мистер Леопольд; это его офис?
– Ну.
Мне по‑прежнему было видно лишь два дюйма чернокожего лица, смотревшего в щель между дверной створкой и косяком. Я прочистила горло:
– Это хорошо. Только там, кажется, никого нет.
– Ну?
– Не подскажете, когда его ожидать?
– Не‑а.
– Какая жалость, – разочарованно протянула я, снимая шляпу.
Глаз негритянки посмотрел по сторонам, пробежал по моим волосам, обшарил лицо и фигуру.
– А тебе на что? – спросила она, чуть приоткрыв дверь.
– Я разыскиваю свою кузину, Мораг Умм… По‑моему, она больше известна как… э‑э‑э… Фузильяда де Бош.
Глаз вытаращился, и дверь захлопнулась. Я решила, что сболтнула лишнее. Ну и ладно, пронеслось у меня в голове, все равно здесь ловить нечего, можно надевать шляпу. Тут звякнула цепочка, и дверь широко распахнулась. Хозяйка квартиры, озираясь, вышла на лестницу, прислонилась к дверям и сложила руки на груди. Она оказалась маленького росточка и баклажанного цвета; темные волосы были туго стянуты на затылке. Ее одежду составляло черное кимоно – вроде бы из натурального шелка. Женщина вскинула голову, как лошадка.
– А тебе на кой? Родня, что ли?
– Да‑да, именно: мы с ней двоюродные сестры, ее мать приходилась сестрой моему отцу. Мы из Шотландии.
– Кто б мог подумать?
– Разве незаметно? Мне казалось, у нас такой говор…
– Шутка юмора, – сказала хозяйка, на мгновение отводя вытаращенные глаза.
– Ой, прошу прощения, – покраснела я.
При всей неловкости положения эта женщина почему‑то вызывала доверие. Я положилась на интуицию.
– В общем, так, отвечаю на ваш первый вопрос: я разыскиваю Мораг потому… ну, это сложно объяснить, но мы… ее близкие… о ней беспокоимся.
– Неужто?
– И даже очень. Кроме того… – Я заколебалась и вздохнула. – Можно быть с вами откровенной, мисс… Киммерия?
Она кивнула.
– Так вот. – Я теребила край шляпы. – Если коротко, Мораг принадлежит, точнее, принадлежала к нашей Церкви, но теперь отошла от веры, и нас это тревожит. Главная загвоздка в том, что в конце этого месяца у нас проводится очень важный праздник, он бывает только раз в четыре года, и кузина Мораг должна была стать почетной гостьей, а теперь мы связаны по рукам и ногам. Праздник, повторяю, для нас очень важен, но еще больше волнует нас ее душа, и лично я беспокоюсь, не попала ли моя сестра под влияние какого‑нибудь шарлатана – вот что меня мучит, но первым делом нужно решить вопрос об ее участии в предстоящем празднике.
Киммерия прищурилась и посмотрела на меня искоса:
– Что ж это за Церковь такая?
– О, – начала я, – это Истинная церковь Ласкентайра нас обычно называют ласкентарианцами. Вряд ли вы 0 нас слышали. Это небольшая, но очень деятельная конфессия с центром в Шотландии. У нас есть… ну… своего рода ашрам, то есть коммуна, неподалеку от Стерлинга. Мы верим в…
Киммерия подняла руку.
– Хватит, хватит, – усмехнулась она. – Вера‑то у вас христианская?
– Строго говоря, нет. Мы считаем Христа одним из многих пророков, а Библию – одной из многих священных книг. С нашей точки зрения, в любой религии можно найти мудрость и добро. Мы глубоко верим в любовь, прощение и отказ от излишеств, а еще…
– Ой, утомила, – отмахнулась Киммерия и кивнула на дверь офиса. – Стало быть, тебе Фрэнк нужен?
Я рассказала, как мы накануне ездили в Финчли, по последнему адресу Мораг.
– Мистер Леопольд – ее агент? – спросила я. Киммерия пожала плечами:
– Агент, фигент – шут его знает.
– Уф, – вырвалось у меня. – Цель близка.
Я хлопнула себя шляпой по бедру. Иногда сдержанность мне изменяет.
Киммерия со смехом распахнула свою дверь.
– Заходи. У меня, правда, бардак: я в такую рань не встаю.
– Уж всяко не хуже, чем было вчера у нас в ночлежке… – сказала я, принимая приглашение.

***

Через двадцать минут я уже присоединилась к Бозу и Зебу – в том самом кафе, где вчера мы пили чай. Оба были Целы и невредимы, в бодром расположении духа.
– Порядок, ребята?
– Нормалек. Классно. Сама как?
– За нас не беспокойся, Айсида.
Я, потеснив брата Зебедия, уселась между ними.
– Меня пригласила на чай, – повела я свой рассказ, – очень милая дама по имени Киммерия, которую на самом деле зовут Глэдис; она сказала, что мистер Леопольд действительно исполняет обязанности агента и импресарио Мораг‑Фузильяды и что еще вчера он был здесь, но у него возникли проблемы из‑за… НДС?
Я вопросительно посмотрела сначала на одного, потом на другого.
– НДС – Боз смаковал кофе. – Налог на добавленную стоимость. – Он неодобрительно покачал головой: видимо, ему уже доводилось слышать о таких фактах.
– Вот‑вот, – сказала я. – Впрочем, проблемы с НДС у мистера Леопольда возникают не впервые, и сейчас он улаживает дела с налоговым ведомством.
– Ха. Как бы. Якобы. Ну. – сказал Зеб.
– Ну, – повторила я, – как считает Киммерия‑Глэдис, мистер Леопольд ретировался в деревню Джиттеринг, что в графстве Эссекс, неподалеку от Бадли; по ее мнению, именно туда он перевез папки и дискеты, которые раньше хранил в офисе. Она советует поискать именно там. Что скажете?
– Эссекс? – переспросил Зеб.
Учитывая, что мы сидели в кафе в центре Лондона, таким тоном можно было спросить: «Монголия?»
– Надеешься, Айсида, застукать там свою сестрицу?
Не исключено, – ответила я. – Между прочим, некоторые сцены с участием Фузильяды снимались как раз в доме мистера Леопольда, который называется «Ламанча». Киммерия‑Глэдис это доподлинно знает, потому что кое‑кто из ее приятельниц тоже ездил туда на съемки. А поскольку Мораг отказалась от аренды квартиры в Финчли, она вполне могла, с моей точки зрения, податься в «Ламанчу», хотя, конечно, гарантии нет.
Боз задумался. В своих черных штанах и с виду дорогой кожаной куртке он выглядел настоящим гигантом. Черная бейсболка была надета козырьком назад, так что белая буква «X» оказалась на затылке.
– Один черт, – сказал он. – Мне сегодня спешить некуда. А в Эссексе, говорят, девушки первый сорт, слыхал?
Его кулак проплыл мимо меня и, казалось бы, легонько ткнул брата Зебедия в плечо. Зеб, едва не кувырнувшись с высокого табурета, сморщился от боли. Разминая ушибленное плечо, он силился растянуть губы в улыбке:
– Мобыть. Ага. Черт. Эссекс. Черт.
– Тогда вперед! – скомандовала я и, соскочив с табурета, машинально хлопнула Зеба по плечу.
Зеб горестно смотрел на больное место. Боз, причмокивая, допивал кофе.

***

На автобусе мы доехали до вокзала Ливерпуль‑стрит и там сели на поезд до Бадли. Не планируя выезда за пределы столицы, я не взяла с собой Сидячую доску, поэтому мы с Зебом стояли в проходе рядом с местом Боза. Боз уткнулся в какое‑то печатное издание под названием «Миррор». Чтобы скоротать время, я зачитывала вслух фрагменты «Правописания» и каждый раз предлагала Зебу продолжить сентенцию. У него получалось из рук вон плохо; да и то сказать, завершение отрывков текста требовало развернутых предложений, а Зеб явно был с ними не в ладах. Когда Боз отлучился «по малой нужде» (видимо, у них на Ямайке это слэнговое выражение означает опорожнение кишечника – Боз отсутствовал целую вечность), я спросила Зеба:
– Почему у Боза кепка задом наперед?
Зеб посмотрел на меня так, будто я поинтересовалась, почему у Боза кроссовки на ногах, а не на голове.
– Это. Ну, типа. Бейсболка, – с презрением к моему невежеству процедил он.
Я задумалась, протянула «а‑а‑а» – но так ничего и не поняла.
Городские кварталы все не заканчивались; всякий раз, когда я, заметив лоскут зелени, начинала думать, что столица наконец‑то осталась позади, это оказывался либо скверик, либо пустырь. В конце концов город уступил; я читала «Правописание» (Зеб не вытерпел и скрылся в уборной) и не заметила, когда мы заскользили через ровные поля и узкие дороги, мимо редких строений, городков и деревень, разбросанных под мелкими облачками. Как только суматоха большого города осталась позади, мне стало легче, как будто моя жаждущая душа глотнула наконец свежего воздуха.
Плоский как блин, городок Бадли страдал, образно говоря, раздвоением личности: по одну сторону от железной дороги жались кривые проулки с деревенскими домиками, а по другую раскинулся геометрический ландшафт с кирпичными и железобетонными зданиями средней высоты. Одно из них на первый взгляд показалось мне недостроенным, но при ближайшем рассмотрении, когда поезд сбавил скорость и мы приготовились к выходу, стало ясно, что это многоуровневая парковка.

***

– Туда, оказывается, еще пилить три мили, Айсида, – сообщил Боз, переговорив с кассиром.
– Отлично! – сказала я. – Прогуляемся.
– Еще чего! – запротестовал Боз, выглядывая из‑под солнцезащитных очков. – Тачку возьмем.
Он широким шагом устремился к выходу.
– Ради каких‑то трех миль? – недоуменно обратилась я к Зебу.
– Город. – Пожав плечами, он впал в задумчивость.
Вскоре его физиономия ненадолго озарилась мыслью.
– Дороги, – изрек он, причем, как мне показалось, не без гордости.
Зеб и в самом деле был доволен собой, потому что он радостно закивал и повторил:
– Дороги.
– Что «дороги»? – переспросила я.
– Дороги. Узкие. Без тротуаров. Машины. Бешеные. Пешедралом. Опасно. – Зеб развел руками. – Дороги. – Он заспешил к выходу, и через раскрытые двери я увидела, что Боз уже втискивается в машину.
– Дороги, – пробормотала я; деваться было некуда.

***

– Пардон, голубушка, на коленках стоять не положено.
– Могу пристегнуться! – нашлась я и попыталась вытянуть ремень безопасности на всю длину.
– Не в том дело, голубушка. У нас инструкция: пассажиру положено сидеть. А кто стоит на коленках, тот не сидит, правильно?
– Хотя бы на пол можно сесть?
– Нет, не положено.
– Но я же буду сидеть!
– Чтоб сидеть, есть сиденье. А на полу – это на полу; как тебе втолковать? Парни, чего это с ней?
– Подруга у нас с тараканами; сам понимаешь, из Шотландии. Извиняюсь, конечно. Эй, Айсида, не пугай человека: он думает, у него за спиной психованная.
– Может, у ней геморрой, тогда конечно…
– Делай, что велят, а то он нас высадит – и потопаем на своих двоих. Извини, дядя; ты включай счетчик, а мы тут разберемся.
– Скажите, – заговорила я, – не найдется ли у вас дощечки или чего‑нибудь жесткого, чтобы под себя подложить?
Таксист обернулся. Это был сгорбленный человечек в очках с ужасающе толстыми линзами.
– Жесткое, под себя подложить? – переспросил он и обратился к Бозу: – И к гадалке не ходи: геморрой.
Нагнувшись, он достал из‑под сиденья здоровенную книгу и вручил ее мне.
– Вот, держи – городской справочник; сгодится?
Я проверила: потрепанная коленкоровая обложка все‑таки немного гнулась.
– На худой конец сгодится. Спасибо, сэр.
– Все для удобства пассажиров. – Он взялся за руль. – А чего стесняться? Я и сам, было дело, мучился, только молодые‑то этим вроде не страдают, верно я говорю?
– Верно, – пристегивая ремень, согласилась я, хотя уже утратила нить беседы.
В салоне такси удушающе пахло резким, дешевым одеколоном. Поездку до Джиттеринга скрасили яркие рассказы водителя о больницах и проктологических операциях.

***

– Не слабо. Ранчо, – восхитился Зеб, разглядывая эффектный загородный дом.
«Ламанча» белела за воротами, в конце подъездной аллеи; это был целый конгломерат одноэтажных зданий с причудливыми фронтонами и большими зашторенными окнами. Сад подкупал особой ухоженностью, хотя посреди газона кто‑то забыл расписную телегу; по другую сторону подъездной аллеи, на полоске травы, красовался новехонький плуг, а к стене дома было прислонено выкрашенное яркие цвета тележное колесо. Для реальной фермы все здесь было слишком уж чисто и аккуратно.
На побеленных деревянных воротах, высотой мне по плечо, крепилось несколько табличек; одна гласила «Ламанча», другая – «Частная собственность, вход воспрещен», третья – «Осторожно, злая собака», причем последняя сопровождалась портретом огромного пса, дабы лишить посетителя всяких иллюзий по поводу внешнего вида этих животных.
– Приехали, – сказала я, высматривая сквозь штакетник задвижку или крюк.
– Эге, – произнес Зеб, тыча пальцем в табличку «Осторожно, злая собака».
Между тем я успела отодвинуть засов и толкнула калитку.
– Что такое? – переспросила я. – Ах, это. Ерунда; скорее всего, просто блеф. Кроме того, – я пропустила своих спутников вперед и постаралась ободрить, – у меня есть подход к животным, особенно к собакам.
Прикрыв ворота, я возглавила нашу процессию. На полпути к дому мы услышали хриплый лай. Все трое остановились. Из‑за дома выскочил крупный пес, размером с жеребенка, – портрет явно делали с него. На загривке коричневая шерсть с белыми пятнами стояла дыбом; из пасти капала слюна.
– Атас!
– Линяем! Айсида, беги!
Я обернулась: Зеб и Боз (который хотя бы оглядывался на меня) резво уносили ноги.
Меня не заразил их страх. Со мной была вера. И я действительно знаю подход к животным. На долю секунды задумавшись, я взвесила ситуацию. У меня за спиной хрипела собака; наверно, в доисторическую эпоху такие звуки издавали простуженные динозавры. Медлить не следовало.

***

Особый подход к живым тварям у нас в крови; когда мой дедушка, убедив мистера Мак‑Илоуна стать его первым апостолом, обосновался на ферме в Ласкентайре, он сразу поладил с лошадьми и прочей скотиной; ему ничего не стоило унять разбушевавшихся животных или определить их недуг задолго до прибытия ветеринара.
Этот талант унаследовал мой отец, который в Верхне‑Пасхальном Закланье еще в школьные годы ходил за овцами и коровами, хотя наш Основатель считал, что Богоизбранникам не к лицу заниматься скотоводством. Но Сальвадор ни в чем не мог отказать своему сыну; охотно признаю, что такое послабление распространилось на всех прочих Богоизбранников и вошло в число догматов нашей веры (к моей большой радости), поэтому мой отец и отводил душу, присматривая за животными.

***

Я не разделяю страсть отца к животным, хотя отношусь к ним с симпатией и при необходимости могу с ними ладить и работать – через отца эти умения перешли ко мне от деда: плюс к тому я умею Исцелять.
Убедившись, что Зеб и в особенности Боз думают, будто мы улепетываем в полном составе, я остановилась, резко развернулась, опустилась на четвереньки и оперлась на вытянутые вперед руки. Припав к траве и глядя снизу вверх на огромного пса, который был уже в угрожающей близости, я немного продвинулась вперед, для чего оттопырила зад и подпрыгнула. От неожиданности собака замедлила бег; я повторила то же самое движение, и, к моему огромному облегчению, пес перешел на шаг, начал фыркать и принюхиваться. Я еще раз повторила движение. Собака растерялась, оглянулась и дальше продвигалась совсем медленно. Я сделала то же самое – «песик, давай поиграем» – и опустила глаза, услышав грозный рык. Когда же я вновь подняла взгляд, собака виляла хвостом. Чтобы меня обнюхать, ей пришлось приблизиться.
Как я уже говорила, у меня есть Дар. Если на человека несется здоровенная собака, убегать не имеет смысла.
В общем, не прошло и минуты, а я уже сидела на корточках, гладила исходящего слюной нового знакомца и поглядывала на Зеба с Бозом, которые стояли за воротами, в ужасе уставившись на меня.
– Вы там снюхались, Айсида?
– Кажется, да, – ответила я. – Но вы пока не входите; посмотрю, что будет, если я двинусь в сторону крыльца.
Стоило мне приподняться, как пес зарычал – аж земля задрожала. Решив пожертвовать достоинством ради общего дела, я так и проползла на четвереньках до крыльца в сопровождении довольного цербера. Добравшись до входа, я позвонила в дверь. Собака залаяла, и ее лай эхом разлетелся по открытой веранде, после чего псина побежала в ту же сторону, откуда появилась, и исчезла за углом дома. Только теперь я встала на ноги.
Дверь приоткрыли, хотя и не сразу: это сделал высокий парень с мелированными волосами, в коем я заподозрила мистера Леопольда. Но почему‑то ни рассказы Киммерии, ни местонахождение лондонского офиса не вязались с обликом этого загорелого, атлетически сложенного парня. Я успела заметить бейсболку (как и у Боза, перевернутую козырьком назад), тенниску и джинсы.
– Да? Чем обязан?
– А… здравствуйте. Меня зовут Исида Умм.
Я протянула руку. Хозяин дома нахмурился.
– Рада познакомиться, – сказала я, с улыбкой снимая шляпу левой рукой.
Взглядом я указала на протянутую руку и со значением кашлянула. Молодой человек продолжал хмуриться и не спешил отвечать рукопожатием.
– Прошу прошения, сэр, надо бы пожать руки. Думаю, правила вежливости в здешних краях не отменены.
Он еще больше помрачнел:
– Чего?
– Сэр. – Я резко просунула руку в дверь, почти ему под нос.
Похоже, с такими людьми церемониться бесполезно: он посмотрел на протянутую руку, будто впервые видел, и в конце концов осторожно протянул свою.
– Ну вот, ничего страшного, правда? – сказала я и небрежно нахлобучила шляпу.
Брови незнакомца удивленно дрогнули.
– Извините, что причинила беспокойство вам и вашей собачке, но я ищу одну…
– Где Тайсон? – требовательно спросил хозяин и еще больше помрачнел.
– Кто‑кто?
– Тайсон, – повторил он и поверх моей головы оглядел лужайку.
Я рискнула сделать предположение:
– Песик? Он у вас молодцом, а уж как лает!
– Где его черти носят?
– Он меня встретил, проводил до дверей, дождался звонка и скрылся за углом.
– А тебе что здесь надо? – с подозрением спросил атлет и приоткрыл дверь пошире, не скрывая, что в руке у него гладкая деревянная дубинка.
– Ого, – сказала я. – Что это у вас?
Он посмотрел на меня почти как Зеб, когда я не поняла смысла перевернутого козырька.
– Бейсбольная бита, не видишь, что ли?
Я решила не спрашивать, где он собирается играть в бейсбол, и просто кивнула в знак согласия.
– Вижу, вижу, – сказала я. – Так вот, меня, повторю, зовут Исида Умм, и я, честное слово, ищу свою кузину, Мораг Умм. Мне сказали, здесь живет мистер Фрэнсис Леопольд, ее импресарио, вот я и наведалась к нему. Просто вся наша родня очень переживает из‑за Мораг, и мне бы хотелось…
– В Испании, – неожиданно выпалил хозяин.
– Виспаньи? – переспросила я, решив, что он наконец‑то представился.
– В Испании, – повторил он. – Страна такая.
– Мистер Леопольд в Испании? Парень задергался.
– Ну, не совсем.
– То есть он не в Испании.
– Нет, вроде как должен был поехать, но, короче… Его слова путались, а взгляд блуждал где‑то у меня над головой.
– Управление по налогам и сборам? – услужливо подсказала я.
– А ты откуда знаешь? – злобно зашипел он.
– Как говорится, дурные вести не стоят на месте.
Он вновь посмотрел через мою голову и кивнул.
– А это еще кто? – насторожился он и переложил бейсбольную биту из одной руки в другую.
Я обернулась: Боз и Зеб нерешительно топтались на подъездной аллее. Зеб помахал.
– Тощий белый – это мой кузен Зебедий, – объяснила я. – Здоровенный чернокожий – наш друг Боз.
– А им чего надо? – спросил парень, похлопывая бейсбольной битой по ладони.
В этот миг я услышала, как залаял Тайсон. Зеб с Бозом припустили во все лопатки; Тайсон бросился в погоню, но остановился на полпути, потому что ребята перемахнули через ворота. Пес для виду гавкнул, а потом с достоинством двинулся в нашу сторону, на ходу прихватив каучуковый мячик; мне показалось, что игрушка вот‑вот будет проглочена, но нет: ее просто сжали мощные челюсти.
Поднявшись на крыльцо, пес положил обмусоленный мяч к моим ногам. Я присела, и Тайсон, сопя, позволил почесать ему загривок.
– Как это у тебя получается? – не поверил своим глазам хозяин.
– Знаю подход к животным, – объяснила я, с улыбкой похлопав Тайсона по хребту.
– Чего? – надменно протянул он.
– Знаю подход к животным, – повторила я, подняв на него взгляд.
– Ну‑ну, – хмыкнул он. – Рассказывай.
Он похлопал Тайсона по голове; чудовище зарычало.
– Короче, – сказал он. – Ее тут нет.
– Кого? Мораг? – Я осторожно поднялась, оставив руку на спине Тайсона; пес задрожал, не издавая рыка.
– Ага, нету ее.
– Вот так раз. Где же?..
– Свалила.
– Уехала? Правда? Что ж, этого следовало ожидать. Думаю… А она сейчас где?..
– На борозде.
– Ха‑ха. Не совсем поняла, это как?..
– Говорю же, на…
Его прервал телефонный звонок. Хозяин обернулся в прихожую, потом ко мне, потом к Тайсону.
– Телефон, – сообщил он и прикрыл дверь – почти наглухо.
Я только слышала, как он сказал: «Алло?», а после паузы: «Да, привет, Мо», и пришла в недоумение: зачем это сюда звонит мой дядюшка Мо? Правда, меня тут же осенило: не иначе как это Мораг.
Посмотрев вниз, на Тайсона, я улыбнулась. Собака зарычала. Одним пальцем я легонько толкнула дверь, как будто это сквозняк. Атлет стоял в прихожей возле тумбочки с телефоном, в нескольких шагах от меня. Бейсбольная бита по‑прежнему была у него в руке. Заметив меня, он нахмурил брови. Я ответила легкой улыбкой, нагнулась и подняла каучуковый мячик Тайсона – старый, покусанный и ноздреватый, весь склизкий от собачьей слюны. Я бросила мячик на лужайку. Тайсон помчался за ним.
– Ага, есть. – Парень проверил стопку листков для записей рядом с телефоном. – Лады. Нет. Ага. Не, ни слова – сказал он, повернувшись ко мне задом, и понизил голос – Тут, между прочим, тебя спрашивают… – услышала я, но в это время шумное сопение и чувствительный толчок в левое бедро известили меня о возвращении Тайсона.
Не сводя глаз с его хозяина, я присела, чтобы взять обмусоленный мячик.
– Вряд ли… – сказал молодой человек и повернулся ко мне. – Повтори, как тебя зовут?
– Исида, – сказала я.
Он отвернулся, слегка ссутулившись.
– Исида, – повторил он в трубку и встрепенулся. – Чего? Та самая? Хочешь сказать, эта стерва явилась сюда?
Дело принимало неприятный оборот. План, который я взвешивала в уме, требовал немедленного решения: либо да, либо нет.
Времени на раздумья не осталось; склоняясь к ответу «да», я зашвырнула осклизлый мячик в прихожую.
Мяч упал на ковер прямо у ног атлета и поскакал дальше по коридору. Тайсон бросился за любимой игрушкой, едва не сбив с ног хозяина, и тот ударился ногой о телефонную тумбочку.
– Ой, ептвою! – ругнулся парень.
Он не упал только потому, что вовремя уперся бейсбольной битой в стену.
Скользкий мячик укатился в дальнюю комнату; Тайсон помчался за ним.
– Я те перезвоню! – Атлет с грохотом бросил трубку. Пес одним прыжком скрылся в дверях. Из комнаты послышался звон посуды.
– Тайсон! – завопил хозяин и бросился за псом. – Тайсон! Фу! Не сметь!
Под звон стекла и град ругательств я проскользнула в прихожую. У меня теплилась надежда, что трубка не положена на рычаг, а лежит рядом с аппаратом – тогда я могла бы переговорить с Мораг, если, конечно, на проводе была она. Но нет, трубка оказалась на рычаге. На всякий случай я поднесла ее к уху, но услышала лишь длинный гудок.
– Ах ты, гад, к ноге!
Паркетный пол задрожал, будто в комнате рухнул комод. Я посмотрела на листки для записей и увидела номер телефона.
Я подняла голову как раз в тот момент, когда спортсмен появился в дверном проеме, удерживая Тайсона за строгий ошейник и угрожая мне бейсбольной битой. Его лицо налилось кровью. Тайсон, очень довольный собой, сжимал в зубах мячик.
– Эй, ты! – завопил хозяин, замахиваясь на меня битой. – Ты, Иса, или как там тебя, слушай, собачья подруга.
Я попятилась. Он продолжал:
– Мо просила передать, что ты ее беспокоишь, и вообще. Сейчас ты у меня получишь, сейчас получишь. – Угроза адресовалась Тайсону, который, похоже, заразился хозяйской злобой.
Пес громко зарычал. Хозяин отпустил ошейник.
– Фас, мальчик.
«Я ее беспокою?» – подумала я; Тайсон выплюнул мяч и с грозным рыком бросился в мою сторону.
Почему‑то мне показалось, что мой подход к животным сейчас даст сбой.
Я выскочила на крыльцо и захлопнула за собой дверь.
Срезав путь через лужайку, я рванула к подъездной аллее; у меня за спиной открылась дверь, и спортсмен что‑то прокричал мне вслед; после этого я слышала только лай. Боз и Зеб с выпученными глазами застыли у ворот, готовые перетащить меня через забор.
– Прочь с дороги! – закричала я, размахивая руками.
К счастью, они отпрянули в стороны. Пес отстал на считанные доли секунды; я перемахнула через забор на улицу и даже устояла на ногах, когда приземлялась. Тайсон, наверно, тоже мог перепрыгнуть через ворота, но, удовлетворившись тем, что врезался в перекладину, едва ее не сокрушив, лишь яростно залаял нам вслед. Его хозяин приближался по аллее, чертыхаясь и угрожая битой. Придя в себя, я посмотрела сначала на Зеба, потом на Боза, кивнула на дорогу и выдохнула:
– До деревни – наперегонки.

Глава 11

В рекордное время пробежав стометровку, мы позволили себе сбавить скорость только за углом, а здоровяк из «Ламанчи» остался стоять у открытых ворот, с трудом удерживая за ошейник рассвирепевшего Тайсона, выкрикивая угрозы и размахивая бейсбольной битой.
К деревушке Джиттеринг мы приближались уже трусцой; это было тихое и зеленое, как и полагается деревне, местечко с единственным пабом. Боз хохотнул:
– Во дает! Не собака, а мазерфака!
– Чуть. Это, – выдавил побледневший Зеб. – Не обделался. – Его прошиб пот.
– Вы уж простите, ребята, – сказала я.
– А ты у нас спортсменка, Айсида, – восхищенно протянул Боз.
– Ну, спасибо.
– Тебе бы еще ума побольше: нефиг тормозить, когда эта гребаная собака Баскервилей исходит на дерьмо.
– Говорю же тебе, – напомнила я, – у меня есть подход к животным.
– А головы на плечах нет, – засмеялся Боз.
– Как выражается моя бабушка Иоланда, – я поправила шляпу, стараясь не особенно раздуваться от гордости и тщеславия, – крутая, как яйцо.
– Во‑во, бабка знает, что говорит, – согласился он и кивнул в сторону телефонной будки на краю деревни. – Давайте‑ка такси вызовем.
Пока Боз набирал указанный на табличке номер, мы с Зебом стояли на стреме, но ни Тайсон, ни его взбешенный хозяин не пустились за нами в погоню. Боз вышел из будки.
– Тот же самый мужик, сейчас подъедет. Говорит, книга для тебя наготове.
– Какая любезность, – сказала я. – Пропусти‑ка. – Сделав глубокий вдох и стиснув зубы, я шагнула в будку, где изучила инструкции, а потом высунула голову и одну руку. – Зеб, мелочи дай, пожалуйста.
Посмотрев на меня страдальческим взглядом, Зеб покашлял, но все же вынул монету в пятьдесят пенсов.
– Прости, Господи, – шепнула я, вставила монету в щель и набрала номер, который значился на листке для записей в «Ламанче».
Боз и Зеб, не веря своим глазам, наблюдали через стекло.
– Доброе утро, – ответил приятный женский голос.
Я вздрогнула, хотя мысленно подготовила себя к тому, что услышу человеческую речь; после многолетнего использования телефона исключительно в качестве телеграфа меня охватил легкий мандраж, когда в трубке зазвучал не гудок, а словесный ответ.
– Оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, – сердечно продолжал голос – Чем могу помочь?
«Я ее беспокою», – сказала я про себя и с трудом удержалась, чтобы не попросить к телефону Мораг.
– Как вы сказали? – переспросила я.
– Оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, – повторил тот же голос, но уже с меньшей сердечностью.
Выговор был явно английский, но это и все, что мне удалось определить.
– Ой, я же звоню… м‑м‑м… в Шотландию. – Пришлось изобразить волнение.
– Вы ошиблись номером. – Дамочку позабавил мой ответ. – Может быть, неправильно набран код? Мы находимся в графстве Сомерсет.
– Правда? – У меня получилось довольно живо. – А в каком месте? Сомерсет я знаю как свои пять пальцев, – солгала я.
– Даджен‑Магна, поблизости от Веллза.
– Как же, как же! – Моя радость была неискренней, но вполне убедительной. – Знакомые места. Я там… ах ты, деньги кончились. – Трубка со щелчком легла на рычаг.
Зеб не на шутку встревожился. Он покосился на телефонный аппарат.
– Разве тебе не… – начал он.
– Сомерсет! – объявила я им с Бозом, и в тот же миг на дороге, среди зелени, показалось знакомое такси.

***

Как ни странно, поджог фабрики по переработке водорослей способствовал тому, что наша вера не осталась блажью горстки чудаков. Мой дедушка предпочел бы не ворошить это дело, однако стряпчие, взявшиеся довести тяжбу до конца, не проявили должной гуманности. Виновники возгорания были задержаны, им тут же предъявили обвинение, а когда дело дошло до суда, Сальвадору и его женам волей‑неволей пришлось выступить в качестве свидетелей.
К тому времени дед взял за правило ходить в черных одеждах, а выбираясь за пределы фермы в Ласкентайре, непременно надевал широкополую черную шляпу. В таком виде, да еще с длинными (и к тому времени уже белыми как лунь) волосами и окладистой седой бородой, в сопровождении обеих сестер, которые по такому случаю нарядились в самые яркие, узорчатые сари, он и явился в суд городка Сторноуэй. Газетчики были тут как тут; наш Основатель не выносил огласки, но был бессилен им помешать; стоит ли говорить, что его отказ общаться с журналистами местной «Сторноуэй газетт» и даже со специальным корреспондентом «Дейли диспетч», прибывшим из Глазго, только подогрел любопытство прессы (а из‑за слухов о нашем Основателе и его знойных наложницах любопытство и без того било ключом).
Дед сумел‑таки остаться в тени: широкополая шляпа сослужила ему добрую службу, защитив от назойливых фоторепортеров; к тому же их аппаратура была в те годы весьма громоздкой и не позволяла снимать идущего быстрым шагом человека прямо на улице, исподтишка да еще под проливным дождем. Ему удалось обойти тему двоеженства и вообще отвести провокационные вопросы по поводу конкретного характера отношений с двумя женщинами, но когда речь зашла о новом вероучении, Сальвадор стал более словоохотлив, и в результате кое‑какие его заявления, хотя и претерпевшие обычную метаморфозу по пути из зала суда на газетные полосы, задели душевные струны некой четы из Эдинбурга – Сесила и Герти Поссил, однако мой дедушка в ту пору еще об этом не знал.
Когда на свидетельское место вызвали Аасни, а потом и Жобелию, они не смогли (то есть не пожелали) сообщить ничего путного: их знание английского и гаэльского – в то время уже вполне приличное – резко пошло на убыль в зале суда. Когда же судья затребовал переводчика, оказалось, что в этом качестве способны выступить только члены семьи Азис; защита не сразу решила, насколько приемлем такой вариант, но в конечном счете это не сыграло никакой роли, потому что члены семьи наотрез отказались выслушивать, а тем более переводить слова двух наглых, бесстыжих потаскух, которые некогда приходились им родней, и даже предупреждение об ответственности за неуважение к суду не поколебало решимости Азисов.
Столкнувшись с таким препятствием в ходе судебного процесса, который, по сути, вертелся вокруг никому не нужной фабрики, шериф графства не стал проявлять настойчивость – Аасни и Жобелию освободили от дачи свидетельских показаний.
Сальвадор, не водивший знакомства с семейством Азисов, гневно осудил такую черствость по отношению к дочерям рода (самим дочерям это было по барабану) и поклялся за версту обходить новый семейный магазин в Сторноуэе, а потом и лавку в Тарберте. Эта клятва приобрела, можно сказать, силу заповеди и, по мере того как Азисы расширяли свой бизнес, открывая все новые и новые торговые точки, распространилась на все предприятия розничной торговли – так уж, на всякий случай.
Разбирательство завершилось; жалкие, даром что строго одетые подсудимые, которым инкриминировался поджог фабрики, совершенный в состоянии алкогольного опьянения, не были ни осуждены, ни оправданы: их отпустили «за недоказанностью» – типично шотландский вердикт, который на языке закона означает то же самое, что «не виновен», но негласно подразумевает: «скорей всего, облажался, но доказать трудно»; преимущество этой формулировки заключается в том, что она, во‑первых, расцвечивает ноткой неуверенности скучные черно‑белые категории, типа «виновен / невиновен», «законопослушный гражданин / криминальный тип», «хороший / плохой», а во‑вторых, дает общественности обильную пищу для пересудов и подозрений, чтобы обвиняемые впредь не зарывались.
Дедушка и сестры вернулись в Ласкентайр, на ферму; Сальвадор, как и прежде, занимался скотоводством на пару с мистером Мак‑Илоуном, много читал, работал над собой и создавал «Правописание», а сестры разъезжали по островам в автолавке, что когда‑то служила передвижной библиотекой, помаленьку мошенничали, но едва сводили концы с концами. Когда наступило лето сорок девятого (для деда – первое лето на островах), сестры обнаружили, что идут ноздря в ноздрю: обе заметно округлились. Сальвадор, конечно, преисполнился мужской гордости, но в то же время стал раздумывать, как они смогут прокормить два лишних рта, – и тут появились Поссилы.
Сесил (для благозвучия называвший себя «Сесиль») и Герти Поссил, чудаковатые, но не стесненные в средствах супруги, разнообразили свою бесполезную по большому счету жизнь тем, что примыкали к различным сектам, конфессиям и церквям, как будто коллекционировали вероисповедания. Сесил, высокий и неуклюжий, получил освобождение от воинской службы по состоянию здоровья: у него был только один глаз, а второго он лишился еще в детстве, когда отец, заядлый рыбак, решил ему показать, как нужно забрасывать удочку; резонно было бы предположить, что этот трагический случай навсегда отбил у юного Сесила охоту к рыбалке, а может, и к рыбным блюдам, однако вышло совсем наоборот. Сесил подолгу пропадал то на берегах горных шотландских рек, то среди меловых скал Англии, и тогда Герти коротала время на спиритических сеансах и в беседах с оккультистами.
В тысяча девятьсот сорок девятом году им на глаза попалась какая‑то заметка об удивительной дедушкиной доктрине, придававшей особое значение двадцать девятому февраля; их ежедневная газета поместила этот материал первого марта, и обоих словно осенило: будь сорок девятый год високосным, двадцать девятое февраля пришлось бы как раз на этот день. Узрев в таком совпадении глубинный смысл, они решили совершить паломничество в Ласкентайр. (Если уж совсем честно, Сесил впоследствии признавался, что они ничего не теряли: на Гебридах, в случае холодного приема или разочарования, можно было утешиться богатыми возможностями спортивной рыбалки.)
Поначалу Сальвадор отнесся к Поссилам настороженно, тогда как мистер Мак‑Илоун встретил их весьма радушно и пригласил погостить, а сестры проявили вежливое безразличие. Сесил и Герти прибыли на остров Харрис в громоздком довоенном пикапе (эта модель грузопассажирского «универсала», по словам сестры Джесс, прославилась тем, что какая‑то дама по фамилии Эверидж назвала ее деревянно‑кирпичной машиной), до отказа набитом златоткаными турецкими подушками, афганскими коврами, резными цейлонскими курильницами и прочими принадлежностями, остро необходимыми для выживания на убогой деревенской ферме.
Они также привезли более двадцати сортов чая, надежно упакованных в яванские погребальные урны. Дедушкино сердце дрогнуло, и он проникся доверием к незваным гостям, а ведь мог бы заподозрить неладное и указать им на дверь. От избытка чувств Поссилы украсили фермерские постройки расписными шелками, лаковыми ширмами и серебряными канделябрами, привнеся туда атмосферу роскоши, которая пришлась по вкусу всем обитателям, включая моего дедушку. До той поры убранство фермы составляли скрипучие железные койки, закопченные керосиновые лампы да обрезки линолеума, прикрывавшие дощатый пол. Они и теперь никуда не делись, но, видимо, уже не определяли вид жилых помещений.
В свой первый приезд Поссилы прожили на ферме два месяца; при них дом наполнился приметами благополучия, дедушка приобрел неограниченные запасы чая, писчей бумаги и ручек, а местный люд получил многочисленные поводы для сплетен и вопиющие примеры аморального сибаритства и языческого упадничества, на которые можно было для наглядности указывать детям и сомневающимся взрослым.
Думаю, наш Основатель приобрел для себя и кое‑что еще: внешнюю перспективу, точку отсчета, возможность соизмерения своих откровений, мыслей, прозрений и будущих принципов с опытом людей, которые неплохо освоились в самых разных конфессиях и наметанным глазом выделяли достойный внимания культ.
Сесил и Герти стали новообращенными. Учение Сальвадора оказалось созвучно их настроениям: наверное, важнее всего была, если можно так выразиться, устремленность одновременно и в прошлое, и в будущее – в каждом из этих направлений они находили для себя привлекательные стороны. Задолго до своего приезда супруги договорились, что в их эдинбургском доме, в Морнингсайде, никогда не будет электричества, и в последнее время вели странно замкнутый образ жизни. Из‑за необходимости посещения разнообразных богослужений и собраний у них впоследствии почти не оставалось времени для общения с Истинно Верующими, хотя круг знакомств мужа и жены ограничивался рыболовами‑спортсменами и завсегдатаями спиритических сеансов соответственно; близких друзей у них не было. По‑моему, даже откровенно скандальная связь Сальвадора и двух сестер была для Поссилов глотком свежего воздуха после ханжески‑истерического отношения к сексуальности, типичного для большинства облюбованных ими сект и конфессий; можно сказать, этот любовный союз, вкупе с отказом от излишеств и условностей общества, с интересом к мудрости минувших столетий, с тягой к природе и мистическим ритуалам, указывает на то, что мой дед был одним из первых хиппи.
Сесил и Герти уехали в конце лета, когда Аасни и Жобелия уже едва проходили в дверь, а вскоре и сама Герти, к своей несказанной радости, поняла, что забеременела (из этого комочка плоти вырос Люций). Супруги поклялись вернуться, а до того всячески поддерживать новую веру: распространять хвалебные отзывы и финансировать публикацию «Правописания», как только Сальвадор завершит этот труд. Все экзотические атрибуты они втиснули в пикап и увезли с собой, не считаясь с чувствами быстро привыкших к роскоши сестер, которые на сносях вынуждены были вернуться от благоухающих златотканых подушек и сказочных шелковых драпировок к скрипучим железным койкам и обрезкам линолеума.
Мне кажется, именно после того случая Сальвадор, устав слушать жалобы сестер, ввел запрет на излишества и роскошь, сделав непритязательность в быту одним из ключевых принципов своего вероучения.
От Поссилов что ни день приходили письма с отчетами о миссионерской деятельности среди безбожников‑эдинбуржцев, а также о распространении благого слова среди мастеров ловить рыбу в тихом омуте и любителей выуживать сентенции, угрозы и просьбы покойных родных и близких.
Итак, Аасни с Жобелией округлялись не по дням, а по часам, и в какой‑то момент обеих потянуло на соленья и маринады, кои не переводились в доме их родителей. Отрезанные от семьи, да и не имеющие желания возвращаться в ее лоно, они так и мучились без остренького, пока не додумались делать домашние заготовки на основе довольно редких, но доступных ингредиентов – перца‑чили, кориандра, кардамона и прочих специй, которые, по указке Герти, выписывали из магазина в Эдинбурге.
В доме стали появляться соусы из чили с чесноком, баклажаны в лимонном соке, кисло‑сладкая подливка чатни из яблок с имбирем и многое другое; бывало, результаты кулинарных экспериментов оказывались плачевными, но сестры не сдавались, а Сальвадор, который (как и мистер Мак‑Илоун) очень скоро пристрастился к жгучим, пряным закускам, уходившим влет под дешевое виски, всячески поощрял изыскания в области эпикурейства.
Прихоть беременных Аасни и Жобелии подтолкнула их к полезному делу, которому они оставались верны не один десяток лет, хотя после рождения Бриджит (у Аасни) и Калли (у Жобелии) острая еда долго вызывала у сестер стойкое отвращение; однако со временем, когда они вернулись за прилавок своей автолавки, переоборудованной из библиотечного фургона, их соусы и маринады пошли нарасхват, и та часть островитян, которая сумела переступить через предрассудки, создавала ажиотажный спрос (не спадающий по сей день) на обжигающие иноземные кушанья.

***

В поезде, который вез нас с Бозом и Зебом обратно в Лондон, недалеко от Брентвуда произошла какая‑то поломка, и он подползал к перрону с черепашьей скоростью. Выйдя из вагона, мы стали допытываться у дежурного по станции, как будет организован подвоз пассажиров, и тот после долгих совещаний с начальством и подчиненными сообщил, что придется с часок подождать.
– Йопт. Черт. Холера. Поезда. Йопт.
– Надо же, какая досада.
– Может, хотя бы перекусим? – предложил Боз.
Мы отправились на поиски паба. У вокзала нам встретились четверо бритоголовых парней в тяжелых ботинках, укороченных черных джинсах и зеленых куртках рубашечного покроя; они торговали газетами. Я бы вообще не удостоила их взглядом, если бы при нашем приближении они не завели: «Уу‑уу, уу‑уу‑уу». Один из них плюнул на тротуар, прямо под ноги Бозу, но тот лишь слегка вскинул голову и, не дрогнув, прошагал мимо.
– Кто они такие? – спросила я Зеба, который оказался ближе. – Знакомые Боза?
– Не. Фашисты, – сказал Зеб. – Наци. Гаденыши.
Когда я оглянулась, парни все еще смотрели нам вслед.
Кто‑то из них швырнул в нашу сторону что‑то желтое; протянув руку, я поймала надкушенный банан, который, вероятно, предназначался Бозу, шедшему немного впереди. Я остановилась.
– Йопт. Нефиг. Пошли, – жестко приказал брат Зебедий, дергая меня за рукав, но я высвободилась и вернулась к бритоголовой четверке.
– Добрый день. – Молодчики двинулись мне навстречу, и я протянула им огрызок банана. – Что это вы бросаетесь?
– Это не тебе, это чернозадому, – ответил за всех самый высокий и самый белокурый. – Угости свою черную обезьяну.
Его дружки заржали.
У меня сами собой вытаращились глаза и, подозреваю, отвисла челюсть.
– Ну и ну! – сказала я. – Ребята, вы никак расисты?
– А то!
– Угадала, бля. Купи газетку, девушка. – Перед моим носом потрясли пачкой газет; в глаза бросились заголовки: «Терпение лопнуло» и «Паки, вам конец».
– Естественно, мы расисты – отстаиваем права белой расы, – сказал долговязый блондин. – А ты что отстаиваешь? Или просто с черномазыми шляешься?
– Вы, конечно, извините, – сказала я, – но я отстаиваю любовь, понимание и веру в Создателя, а для этого…
– А для этого берешь у черномазого.
– Задницу ему подставляешь.
– А эти‑то, гляди, педрилы, в штаны наложили! – заорал один из парней через мою голову. – Что, нарываетесь? Да? Нарываетесь?
– Простите. – Я тронула плечо зеленой куртки. – Это лишнее.
Горлан посмотрел на свое плечо, потом на меня. Между нами вклинился долговязый:
– Чего стоишь? Мотай к своим ниггерам.
Наши глаза встретились. Уже собравшись отойти, я не вытерпела и опять повернулась к ним:
– Можно попросить газетку? Меня заинтересовали ваши идеи.
Долговязый хмыкнул, но достал из пачки одну газету. Стоило мне потянуться за ней, как державшая ее рука взметнулась вверх:
– Гони пятьдесят пенсов.
– Извините, пожалуйста, денег у меня нет, – сказала я. – Но мне думается, если вы верите, что ваше дело правое, то дадите газету бесплатно.
– Получи, подстилка ниггерская.
Наклонившись с высоты своего роста, он ударил меня по лицу газетой и сунул ее мне в грудь, да так, что чуть не сбил с ног; я выронила огрызок банана, обеими руками схватила желтый листок и отшатнулась.
– Вали отсюда. – Его указательный палец нацелился на меня. – Повторять не буду.
Я кивнула и тронула край шляпы:
– Ладно. За газету спасибо.
Сзади раздалось улюлюканье, сменившееся взрывом гогота. Все тот же огрызок банана пролетел у меня над головой и шлепнулся к ногам Боза и Зеба, которые в тревоге топтались на углу, метрах в десяти.
– Айсида, – заговорил Боз, когда мы свернули за угол. – Что за дела? Будешь теперь ходить передо мной, а то тебя так и тянет во что‑нибудь вляпаться. Такие подонки куда опаснее собаки Баскервилей.
– Н‑да, – выдавила я.
– Мать честная. Боже. Йопт. Оссподи…
– Не ругайся, брат Зебедий, – рассеянно сказала я, на ходу листая газету. – Ого!
Мы перекусили в пабе. Я изучала газету, сложив ее – по просьбе Боза – так, чтобы со стороны было не опознать. По ходу дела я задавала вопросы Зебу и Бозу; надеюсь, они отвечали как есть.
Обед занял полчала (Зеб с Бозом сидели за столиком, а я стояла у невысокой разделительной стенки). Выбранный мною сэндвич выглядел аппетитно, но оказался каким‑то сырым и абсолютно безвкусным. Я запила его пинтой пива, которое отдавало химией и, возможно, подвигло меня на то, что произошло дальше.
– Наверняка они уже оттуда свалили, – уверенно заявил Боз.
До угла, где меня полчаса назад в тревоге ждали Зеб и Боз, оставалось несколько шагов. Поглядев на витрину магазина, я увидела сквозь стекло все те же черно‑зеленые фигуры.
– Наверняка, – подтвердила я, замедляя шаги и оглядываясь.
Магазин, который привлек мое внимание, назывался «Деликатессен».
– Боз, жизнерадостным тоном начала я, заставив обоих остановиться, – сегодня я собираюсь кое‑что приготовить к общему ужину. К сожалению, мне не положено заходить в магазины розничной торговли. Можно тебя попросить кое‑что купить?
– Без проблем, Айсида. Что скажешь, то и куплю.
– Деньги у меня есть. – Я вытащила из кармана пару фунтов.
При виде этой суммы Боз рассмеялся.
– Пусть это будет с меня, Айсида. Говори, что покупать.
– Немного свежего кориандра, будь добр, – попросила я.
– Момент.
Боз исчез в магазине. Я протянула Зебу те же две бумажки по одному фунту:
– Вернись немного назад, увидишь магазин игрушек. Сделай одолжение, купи пару водяных пистолетов.
Зеб непонимающе вылупил глаза – признаюсь, такое выражение лица было для него совершенно органичным.
– Ну, пожалуйста, – настаивала я. – Это для подарка. Так ничего и не поняв, он отправился в магазин игрушек. Из «Деликатессена» появился Боз.
– Ой, – я постучала полбу, – совсем памяти нет. Очень прошу, возьми еще пару бутылочек такого соуса из жгучего перца – не помню название.
– «Табаско», что ли? – спросил Боз, вручая мне пакетик с кориандром.
Засунув покупку в карман, я кивнула:
– Точно!
– Соус – вырви глаз, Айсида, – усмехнулся Боз. – Ты уверена, что тебе понадобятся две бутылочки?
Я кое‑что прикинула в уме:
– Далеко не уверена. Возьми, пожалуй, четыре.

***

Я приблизилась к знакомой компании блестящих зеленых курток. Молодчики шеренгой преградили мне путь. Повесив голову и умоляюще сложив руки на груди, я двигалась на них.
Фашисты возвышались надо мной – бритые головы, черные джинсы, зеленые куртки, массивные кожаные ботинки. Еще сильнее понурившись, я опустила руки по швам. Оставалось надеяться, что у меня не текло из карманов.
– Господа, – улыбнулась я, – прочла ваш боевой листок. Теперь мне понятна вся мера вашей ненависти и презрения к тем, кто не похож на вас…
– Неужели?
– Не врешь?
– И какая же у нас мера?
– Что ты лепишь?
– Хочу, чтобы вы знали: я и сама испытываю похожие чувства.
– Чего?!
– Иди ты!
– Да‑да: испытываю похожие чувства – к таким, как вы.
– Какого?..
– А ну…
– Прости меня, Господи, – пробормотала я, выхватила из карманов водяные пистолеты и дала залпы по перекошенным физиономиям, целясь в глаза.

***

– Сомерсет, – вспомнил Боз на подъезде к вокзалу Ливерпуль‑стрит.
– Видимо, да, – кивнула я, тщательно стирая с пальцев огненно‑красную жидкость смоченной под краном туалетной бумагой.
Меня преследовала двусмысленная фраза Мораг о том, что я ее беспокою. Ясности до сих пор не было. Это внушало тревогу.
– С утра поеду, – сообщила я Зебу и Бозу. Сверля меня взглядом, Зеб сложил руки на груди:
– Ну. Вообще.

***

Когда мы вернулись в наш ничейный дом, Боз крепко поцеловал меня в губы.
– Не пойми превратно, Айсида, – сказал он, все еще держа меня за плечи; я поймала его взгляд. – Просто… – Он помолчал. – Ладно… – Похлопав меня по плечу, он тут Же ушел.
– Ну. Вообще. – Зеб, молчаливый свидетель этой сцены, только покачал головой.
Потом он усмехнулся:
– Крутая.
– Как яйцо, – подхватила я и похлопала Зеба по плечу, словно в игре «передай дальше».

Глава 12

Кажется, не кто иной, как мой добрый друг мистер Уорристон из Данблейна заметил, что по насмешкам глупцов можно распознать гения, а нападки со стороны политиканов и церковных иерархов обычно доказывают, что объект их ненависти высказывает опасно правдивые мысли.
От себя скажу: поскольку большинство из нас склонно считать глупцами всех тех, кто не разделяет наших взглядов, такая сентенция весьма уязвима, хотя не лишена внешней эффектности и повышает нашу самооценку.
Так или иначе, мне всегда казалось, что обычный человек с легкостью подводит под свои желания, предрассудки и заскорузлые убеждения самую серьезную философскую и нравственную базу, чтобы только оправдать собственные эгоистические мотивы.
Будучи ласкентарианкой, я не принадлежу к разряду обычных людей, а как високосница в третьем поколении (других таких просто нет) обладаю не только исключительностью, но и некоторыми привилегиями, которые, разумеется, не снимают с меня определенных обязательств и груза ответственности. Поэтому мне, вероятно, не следует чересчур строго судить своих собратьев, даже в тех случаях, если нас с ними мало что объединяет, но многое разделяет и сталкивает лбами. Иначе я поставлю себя на одну доску с теми четырьмя молодчиками, которые, задыхаясь и осыпая меня бранью, остались тогда корчиться на коленях у железнодорожной станции. Уж не знаю, насколько это полезно для моей души, но я смаковала в памяти подробности вчерашнего происшествия, пока топталась в Ганнерсбери у въезда на магистраль; водители большегрузных и легковых автомобилей то и дело отпускали в мой адрес язвительные замечания (одни – из‑за того, что я девушка, другие – из‑за того, что я в шляпе), да еще норовили оскорбить, когда я отклоняла очередное предложение меня подвезти, считая эти автомобили недопустимо комфортабельными.
Надо было хоть как‑то отряхнуть со своих ног скверну большого города. За время, проведенное в нашей нелегальной ночлежке, я слишком привыкла к электрическому свету (вначале мне было сложно понять, почему в заброшенном доме не отрубают свет, но потом кто‑то объяснил, что компании – поставщику электроэнергии нет никакого дела до законности проживания, лишь бы счета оплачивались вовремя). Вчера вечером я раздумывала, не сделать ли еще пару затяжек; тем временем Боз, которому односложно вторил Зеб, подробно расписывал мои подвиги, отчего я невольно светилась от гордости, хотя старалась выглядеть скромницей. В итоге мне все‑таки удалось избежать соблазна.
Мы переговорили с Зебом, и я сказала, что намерена продолжить поиски Мораг в расчете на то, что выполню свою задачу, прежде чем Община услышит (не важно, от меня или от кого‑то еще) прискорбную весть о двойной жизни нашей с ним кузины. Зеб не возражал. Вслед за тем я пожелала всем спокойной ночи, залезла наверх и улеглась в гамак, радуясь, что не поддалась искушению. Правда, на следующее утро, выйдя с рассветом из Килберна, я уже поймала себя на мысли, что хочу сесть в автобус или поехать на метро. Мне и тут удалось себя обуздать, но все эти порывы и желания говорили о том, что я заражаюсь мыслями и привычками Неспасенных.
Возможно, есть какое‑то извращенное удовольствие в том, чтобы нарушать те очевидные правила, которым ласкентарианцы обучаются с детства и потом истово следуют на протяжении всей жизни; чем дольше я стояла на дороге, отвечая отказом на предложения меня подвезти или уступая место в машине другим желающим, тем больше удовольствия получала от этого этапа моей миссии. Во мне странным образом смешались различные чувства: ликование от вчерашних уловок и боевых действий, облегчение от расставания с большим городом, ноющая тоска по дому (да и в общем‑то, по всем нашим), тревожное волнение оттого, что кузина Мораг меня невзлюбила и даже начала избегать (если, конечно, я сама и атлет из «Ламанчи» ничего не перепутали), и, наконец, навязчивый страх, что кто‑нибудь из молодчиков, которых я вчера «угостила» перечным соусом, именно сейчас будет проезжать этой дорогой и выскочит из машины, чтобы меня отметелить.
Я повторяла себе, что население Лондона достигло почти семи миллионов и что Брентвуд находится очень далеко и совсем в другой стороне, но страх, по‑видимому, оказался сильнее чувства гордости и благостности, с которым я отмахивалась от тормозивших машин, и заставил меня принять предложение милой молодой пары, ехавшей на старенькой французской малолитражке – ни дать ни взять, консервная банка. Их путь лежал только до Слоу, но для начала и это было неплохо. Их заинтересовала доска, подложенная мною на сиденье, и я стала рассказывать о ласкентарианстве и о наших аскетических привычках. Похоже, они не чаяли, как от меня избавиться.
По скромным прикидкам, у меня ушло часа полтора, если не больше, чтобы сначала выбраться из Слоу, а затем поймать еще одну машину; на этот раз я оказалась в пикапе, за рулем которого сидел рабочий‑строитель: в грузовом отсеке, помимо меня, теснились трое парней, одетых как футболисты. Меня довезли до Рединга; отъезжая, пикап выдохнул облако цементной пыли, которая еще долго разъедала мне глаза.
После этого я провела около часа на обочине магистрали А‑4, изучая карту и отряхивая от пыли куртку и брюки, а потом села в машину к лощеному, но небрежно одетому парню, ехавшему в Ньюбери, на любительский матч по крикету. Он тоже спросил про Сидячую доску, и я сравнила ее с молитвенным ковриком, чем, похоже, только ввела его в заблуждение. В машине я изучила автодорожный атлас и посчитала более достойным не выходить на пересечение с автострадой, откуда можно ехать прямиком по М‑4, а держаться небольших второстепенных дорог. Я проехала с этим парнем (он работал торговым представителем какой‑то фармацевтической фирмы, но в тот день, очевидно, взял выходной) до самого Ньюбери, и мы всю дорогу болтали о том о сем. Подозреваю, что он со мной флиртовал, но у меня в таких делах опыта нет – возможно, это была простая доброжелательность. На выходе из Ньюбери я подкрепилась бутербродами, которые приготовила мне в дорогу Тушка.
Вслед за тем я добралась до Бэрбеджа (с заядлым курильщиком: у меня еще сильнее защипало глаза), оттуда до Мальборо (с получившим увольнительную солдатиком, который, переключая передачу, так и норовил погладить меня по ноге и бедру, но я демонстративно вытащила из лацкана куртки пятнадцатисантиметровую шляпную булавку и начала ковырять ею в зубах), далее до Кальна (с обходительным седеющим мужчиной, который, по некоторым признакам, возвращался с любовного свидания), затем до Чиппенхэма (в продуктовом фургоне, с бедолагой, который в этом месяце должен был стать отцом, а назавтра ждал решения своей участи: его могли уволить в результате какого‑то зловещего плана под названием «рационализация»), и наконец, уже в наступающих сумерках, въехала в деревню Келстон с еще одной супружеской парой. Эти были намного старше и болтливее тех супругов, с которых начался мой день. Им тоже стало интересно, зачем нужно подкладывать под себя доску, но я сослалась на радикулит. Они пригласили меня переночевать у них в Келстоне. Я вежливо отказалась и только позволила себе взглянуть на их дорожный атлас. Гамак повесила прямо в лесу, на подступах к деревне. Ночью прошел короткий дождь; я укрывалась своей котомкой, но все равно промокла.
Занимавшийся рассвет быстро разбудил меня сыростью и холодом; все тело затекло; я умылась обильной лесной росой, а потом залезла на вековое дерево – отчасти, чтобы размяться, отчасти, чтобы согреться.
Над лесными кронами небо окрасилось тревожно‑красным, но это было красиво, и я немного посидела среди ветвей, просто наблюдая за ватными облаками, слушая пение птиц и славя Бога и Их Творение своей собственной песней, которую беззвучно пела в душе.

***

Окраинами Бата я вышла к магистрали А‑39 и, около часу отшагав пешком, стала ловить машину у круговой развязки. Движение показалось мне более напряженным, чем вчера, и только остановившись на краю дороги, я призадумалась и поняла, что сегодня понедельник, а вчера было воскресенье. Обругала себя за недомыслие: могла бы сориентироваться накануне. Это не имело отношения к поискам Мораг, но глупо было задаваться вопросом, почему люди не на работе.
Ласкентарианцам не в диковинку терять ощущение времени – мы живем по естественным циклам лунного месяца и года, а не по искусственному делению на недели, но мне пришло в голову, что, поселившись среди Нормалов, я бы запросто приспособилась к их образу жизни. Сквот в Килберне был не в счет – он отличался от типичного жилья Обреченных. Я снова вспомнила нашу Общину и всех ее обитателей. Хотелось верить, что мистер Уорристон не станет быть тревогу, если я не приду играть на органе. Некоторое время, пока мимо с ревом несся поток транспорта в сторону Бата, я смаковала сладкое, забытое чувство жалости к себе, представляя, что сейчас делается дома, и надеялась, что хоть кто‑нибудь по мне скучает.
Стряхнув хандру, я постаралась настроить себя на позитивный лад, чтобы выглядеть оживленной и энергичной, но не легкомысленной. Через несколько минут меня согласился подвезти пекарь, возвращавшийся домой после ночной смены; от деревни Холлатроу до Фэррингтон‑Гэрни я прошла пешком и – благодаря конторскому служащему, который ехал в город на работу, – попала в Веллз до открытия магазинов.
Городок Веллз с его великолепным собором выглядел приветливым и благополучным. Мне виделась приятная закономерность в том, что этим утром я оказалась здесь, вместо того чтобы, по обыкновению, идти в Данблейн; у меня даже возникло желание задержаться и побродить по городу, но нужно было спешить дальше. Регулировщик объяснил, как добраться до оздоровительного центра при загородном клубе Клиссолда, что в десяти милях от города, у деревни Даджен‑Магна. Я отправилась на запад и, как только городок остался позади, попробовала голосовать. Через минуту передо мной остановился экстравагантного вида грузовой пикап, мчавшийся на пределе допустимой скорости.
Сначала мне показалось, что кузов сложен из кирпича. Задняя дверь открылась; внутри оказалась компания пестро одетой молодежи, сидящей на спальниках, рюкзаках и валиках.
– На тусовку? – спросил один из них.
– Нет, в Даджен‑Магну, – ответила я.
Они вполголоса посовещались, потом кто‑то из сидящих рядом с водителем посмотрел на карту, и мне велели запрыгивать. Я уселась на рифленый металлический пол.
– Этот драндулет принадлежал компании по продаже облицовочных материалов или как‑то так, – сказала девушка (похоже, моя ровесница), когда я поинтересовалась необычным видом транспортного средства.
Старый пикап изнутри и снаружи был оклеен декоративным покрытием под кирпич; пассажиры – десять молодых ребят – направлялись в пригород Гластонбери, на какое‑то сборище под открытым небом.
Я вспомнила карту, которую изучила накануне.
– А почему нужно ехать в Гластонбери таким странным маршрутом?
– Чтоб не напороться, – бодро ответил сидевший за рулем парнишка.
Я кивнула, но ничего не поняла.
– И что ты забыла в этой Даджен‑Магне? – спросила одна из девушек.
– У меня там двоюродная сестра, – сказала я.
Девушка была одета, как и все остальные, в многослойный наряд из дырявых, бесформенных, но исключительно ярких вещей, а ее прочные ботинки явно повидали не одно мероприятие под открытым небом. У всех шестерых парней волосы были заплетены в дреды (узнала это название от Тушки – у нее такие же), а у всех четырех девушек головы были частично обриты наголо. Мне стало интересно: не принадлежат ли они сами к какой‑нибудь общине.
– Значит, в Магну магнитом тянет? – спросила другая девушка, передавая мне банку сидра.
– Можно и так сказать, – улыбнулась я и пригубила баночный напиток.
– Ох, мать твою! – ругнулся водитель. – И здесь они!
– Засада, – сказал парень с пассажирского сиденья. – Вот сволочи!
Несколько человек вскочили с пола и сгрудились за сиденьями, не скрывая расстройства и досады.
– Легавые, с‑с‑суки, – пробормотал кто‑то из них, обернувшись к сидевшим, а пикап тем временем снизил скорость и остановился.
Девушка, угостившая меня сидром, закатила глаза и шумно вздохнула. Водитель опустил окно.
– В чем дело?
– …есть основания полагать… – услышала я басовитый мужской голос, а потом все загалдели, и до меня доносились только обрывки разговора.
– А чего это?..
– …для участия в несанкционированном мероприятии…
– Ну, вообще уже…
– …серьезное нарушение общественного порядка…
– …ничего не делаем, никого не трогаем.
– …в целях предотвращения возможных…
– …нет, что мы такого сделали?
– Лучше бы преступников ловили, насильников всяких.
– …убыть в обратном направлении…
– Да мы просто в гости едем, черт возьми!
– …в таком случае, это будет квалифицировано как…
– …не имеете права, говорю вам, не имеете права.
Тут двое полицейских в бронежилетах и в защитных шлемах, с длинными дубинками наперевес рывком распахнули дверь фургона.
– А ну, выходим по одному, живо! – распорядился один из них.
Я вылезла вместе с остальными под общий ропот недовольства.
– Не скажете ли, господин офицер, что здесь стряслось? – обратилась я к одному из полицейских.
– Стоять на месте, – прозвучал приказ.
Шоссе перегораживал фургон с синей мигалкой. Наш пикап отогнали на придорожную стоянку, где ожидали своей участи такие же развалюхи, а с ними несколько старых малолитражек и один допотопный автобус. По обочинам были плотно припаркованы полицейские фургоны и автомобили, а рядом топталось множество полицейских – кто в обычной форме, кто в защитном снаряжении.
Пока мы стояли на придорожной траве, наш пикап подвергся беглому осмотру; особого внимания удостоились только шины и фары; у водителя потребовали документы. Некоторые из задержанных машин вскоре развернули и отправили восвояси. Судьба других, по‑видимому, решалась в спорах между полицией и пассажирами; группки молодых людей, чуть не плача, брели по шоссе со спальными мешками, рюкзаками и пластиковыми пакетами. Очень скоро в засаду попал еще один убитый жизнью пикап; на траву выгнали очередную компанию. В то же время мимо поста беспрепятственно проезжали шикарные лимузины и прочий транспорт.
– Разворачиваемся – и в обратный путь, – приказал нам полицейский, когда досмотровая группа вышла из нашего пикапа и направилась к следующему.
– Послушайте, – возразил наш водитель, – мы же…
– У тебя одна покрышка на ладан дышит, сынок, – прервал полицейский, тыча пальцем ему в лицо. – Хочешь, чтобы мы проверили запаску? Где она, кстати? А домкрат где? Есть? Нет? По новой будем шины проверять? На ладан дышит твоя покрышка, так и знай. Понял меня?
– Послушайте…
– Е‑мое, полицейское государство, – пробормотал кто‑то.
– Залезайте в свою колымагу и катитесь отсюда, чтобы в Эйвоне духу вашего не было. Понятно? – сказал полицейский, толкая водителя в грудь. – Еще раз увижу – отправлю за решетку.
Он отвернулся и пошел прочь.
– Этого разворачиваем, Гарри! – прокричал он своему напарнику; тот кивнул и передал по рации номер нашего пикапа.
– Ну, попали, – сказал кто‑то из ребят, когда мы плелись обратно.
– Что ж теперь, ни с чем возвращаться? Может, пешком дойдем?
– Тут ведь близко.
– Ни фига! Десять миль топать.
– Вот гады.
– А мы напрямик. Через поля. Я взяла свою котомку.
– Почему они всех тормозят?
– Потому что легавые, с‑с‑суки, работа у них такая.
– Не полиция, а фашисты чертовы, оттянуться людям не дают.
– Вот гады! – выкрикнул кто‑то из парней. – Бухло разлили!
Эта весть была встречена мучительным стоном: по полу струились бледно‑желтые ручейки, которые на глазах у всех вытекали из‑под задней двери.
– Ты с нами не едешь? – спросила девушка, которая Угощала меня сидром.
– Нет, мне – в Даджен‑Магну. – Я указала рукой в нужном направлении.
– Ну, бывай, – сказал один из парней.
– Спасибо. Езжайте с Богом, – ответила я.
Двери захлопнулись. Пикап заурчал, развернулся и покатил по направлению к Веллзу. Я помахала ребятам на прощание, кое‑кто оглянулся на меня через заднее стекло, и я снова обратила лицо к западу.
– Куда? – Передо мной возник полицейский в шлеме и бронежилете.
– В деревню Даджен‑Магна, – объяснила я, – в оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, навестить двоюродную сестру, Мораг Умм.
Полицейский смерил меня взглядом:
– Прохода нет.
– У меня там дело. – Я старалась не выдать своего возмущения.
– Туда нельзя. – Дубинка уперлась мне в грудь.
Я сделала одной ногой шаг назад, чтобы не потерять равновесие, а потом оперлась всей тяжестью на дубинку, не сводя с нее глаз.
– В моих родных местах, – медленно произнесла я, – с гостями обращаются повежливей.
– Тоже мне гостья. Для нас ты нарушительница, дорогуша. Так что уматывай к себе в Шотландию, или где там твои родные места.
Он ткнул меня дубинкой. Я ощутила боль в груди, но не сдвинулась с места.
– Сэр, – я смотрела ему в глаза, сверлящие меня из‑под открытого щитка, – не вполне понимаю, почему вы перекрыли дорогу этим молодым людям; но в чем бы вы их ни подозревали, это не имеет ко мне никакого отношения. Мне необходимо попасть к сестре, в оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда.
Облегчив нажим, полицейский начал постукивать меня дубинкой в такт своим словам:
– Я‑кому‑сказал‑туда‑нельзя. – Напоследок он так ткнул меня в грудь, что я вынуждена была попятиться. – Выбирай: или ты немедленно валишь отсюда ко всем чертям, или у тебя будут большие неприятности. Ваша братия меня уже достала.
У меня от злости сузились глаза:
– Я хочу поговорить со старшим по званию. – В моем тоне зазвучали ледяные нотки.
В одно мгновение меня пробуравил недобрый взгляд.
– Ладно. – Отступив в сторону, полицейский махнул дубинкой. – Прошу.
– Благодарю. – Я шагнула мимо него.
Кажется, он свалил меня подножкой, потому что в следующее мгновение я уже лежала пластом, прижимаясь щекой к сырому, шершавому асфальту. Одним коленом блюститель порядка уперся мне в спину и при этом с такой силой заломил руку, что я невольно вскрикнула от боли, чудом избежав перелома.
– Хватит! – вскричала я.
– Дейв, – невозмутимо позвал он. – Перетряхни шмотье.
Сбоку появилась пара ног в высоких ботинках, и кто‑то выхватил у меня котомку.
– Руку сломаете! – прокричала я.
Давление ослабло; теперь, по крайней мере, было почти больно. Сообразив, что меня одурачили да еще сбили с ног, я ощутимо залилась краской. Все остатки самодовольства от моих недавних «подвигов» в Эссексе улетучивались на глазах.
– Что это? – спросил мой обидчик.
– Где? – переспросил напарник.
– Вот, гляди. Это что?
– Флакон какой‑то.
– Ну, допустим, а вот это?
– Ага… это уже кое‑что, верно?
Нажим на мою руку возобновился, и я судорожно вдохнула, чтобы не закричать. Полицейский, пригвоздивший меня к земле, наклонился: я почувствовала у себя на шее его дыхание.
– Похоже, девушка, мы нашли у вас подозрительное вещество, – сказал он.
– О чем вы? – Я тяжело дышала.
Сильные руки грубо подняли меня с земли и удерживали сзади; мастер обыска стоял ко мне лицом, демонстрируя мои склянки.
– Как прикажешь понимать? – спросил он.
Меня перекосило.
– В левой – зола: она наша, домашняя, – процедила я сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не добавить «ты, болван» или «ты, идиот».
Содержимое моего мешка, вывернутого наизнанку, валялось на асфальте.
– Что‑то я не пойму, – сказал он.
– Чего ж тут не понять: «левая зола» – анаша домашняя, – подсказал голос сзади.
– Нет! Обыкновенная зола из домашнего очага, – зачастила я, увидев, что к нам уже направляется подкрепление. – Используется для определенной церемонии. Вторая скляночка – чтобы ставить метку на лбу. Как у меня, видите? И то и другое – снадобья для наших обрядов, для священных таинств!
Полицейский, завладевший баночками, откупоривал пузырек с золой.
– Богохульство! – воскликнула я.
Он понюхал содержимое, облизнул указательный палец и сунул его в склянку.
– Надругательство над святыней! – Я перешла на крик; другие блюстители порядка ускорили шаги.
Я начала вырываться; тогда мне вывернули руку еще сильнее, вынудив подняться на носки. От боли в плече я резко вскрикнула.
– Полегче, Билл, – сказал ему кто‑то из сослуживцев. – Тут с телевидения понаехали.
– Есть полегче, сержант, – ответил мой мучитель.
Боль отступила, и я несколько раз жадно втянула ртом воздух.
– Ну‑с, милая девушка, что вы теперь скажете?
– В мои планы входит, – процедила я, – не нарушая закона и порядка, повидаться с кузиной Мораг Умм в оздоровительном центре при загородном клубе Клиссолда, для чего необходимо попасть в Даджен‑Магну. А этот… человек, что у меня за спиной, вел себя в высшей степени оскорбительно; когда же я потребовала проводить меня к старшему по званию, чтобы заявить о его грубости, он обманул меня и сбил с ног.
– Подозрительное вещество, сержант. Пузырьки перекочевали к старшему по званию. Тот нахмурился и тоже понюхал содержимое.
– Это неслыханное святотатство! – завопила я.
– Хм, – задумался сержант, оглядывая разбросанные вещи. – Еще что‑нибудь нашли?
– Банки с какой‑то дрянью, сэр, – отрапортовал один из подчиненных, сидя на корточках и выуживая из моих вещей флакончик с высохшим речным илом.
Когда он поднимался, под каблуком что‑то хрустнуло. Он посмотрел вниз и отшвырнул носком ботинка битое стекло. Это было все, что осталось от крошечной скляночки жлоньица.
– О Боже! Что вы наделали?! – завизжала я.
– Спокойно, спокойно, – осадили меня другие.
– Безбожники! Нечестивцы! Осквернители!!! Смилуйся, Господи, над этими жалкими Неспасенными душонками!
– На «дурь» смахивает, – сообщил осквернитель, растирая пыль между пальцами.
– Эй вы, оглохли? – Меня уже было не остановить. – Я Богоизбранница, а вы – низкие шуты!
– В фургон ее. – Сержант мотнул головой. – Не видите, что ли: из дурдома сбежала.
– Что? Да как вы смеете?!
– Барахло собрать и отправить на экспертизу, – приказал сержант, закупорил склянку с золой и, поддев ногой пустую котомку, зашагал прочь.
– Отпустите меня! Я служительница Истинной церкви! Я Богоизбранница! У меня священная миссия! Вандалы! Богом клянусь, за это оскорбление вы ответите перед Высшим судом, негодяи! Отпустите!
Я понапрасну надрывала горло. Меня провели мимо многочисленных машин и нарядов полиции, мимо белых огней и синих мигалок и, несмотря на мое неистовое сопротивление, впихнули в полицейский фургон, стоявший особняком.
Там меня усадили, пристегнули наручниками к стойке сиденья и велели заткнуться. В дальнем углу расположился здоровяк‑охранник, поигрывая дубинкой и насвистывая какой‑то мотив. Здесь же сидела парочка неприкаянных влюбленных: они виновато улыбнулись и продолжили обниматься.
В фургоне пахло дезинфекцией. Дышать приходилось неглубоко и часто. Меня чуть не стошнило.
Я размяла запястья, покосилась на охранника, потом уселась поудобнее и закрыла глаза. Мне хотелось восстановить дыхание, и, возможно, мне удалось бы это сделать, если бы к нам очень скоро не присоединилась компания бурно негодующей молодежи, которую запихнули в фургон полицейские в бронежилетах и шлемах.
Вслед за тем нас куда‑то повезли – на захватывающей скорости.

***

Истинная церковь Ласкентайра пережила подобие раскола хотя и вполне мирного, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, когда миссис Вудбин, принявшая веру тремя годами ранее, отписала нам Верхне‑Пасхальное Закланье – свое поместье в пойме реки Форт. Миссис В. была, если не ошибаюсь, двенадцатой неофиткой; медленно, но верно расцветающая ферма‑коммуна в Ласкентайре привлекла ее внимание благодаря ореолу святости, окружавшему имя Основателя, а еще благодаря отказу моего деда от вымогательства денежных пожертвований даже у самых состоятельных единоверцев (такое бескорыстие, как он осознал на раннем этапе своего служения, только делает людей щедрее – еще один пример Противоречивости жизни).
Как ни прискорбно, дарительницу подтолкнула к этому шагу большая трагедия. У Вудбинов был единственный сын по имени Дэвид. После его рождения врачи сказали, что миссис Вудбин больше не сможет иметь детей, и оттого мальчик стал родителям еще дороже: его баловали и нежили. В 1954 году, когда ему было семь лет, он расшибся о стеклянную дверь в каком‑то магазине Стерлинга. Повреждения не были смертельными, но ребенок потерял много крови; по пути в больницу карета «скорой помощи» попала в аварию, и мальчик умер.
Миссис Вудбин увидела в этом знак того, что современный мир перенасыщен техникой и всяческими излишествами, а потому решила отказаться от большинства житейских благ и посвятить себя служению вере (а также, по слухам, приложить все силы, чтобы забеременеть вторым ребенком; она осуществила эту мечту много лет спустя, когда ей уже было сорок три года, но за рождение Софи расплатилась собственной жизнью).
Акт благотворительности миссис В. был уникален по своему масштабу, но и другие обращенные постоянно проявляли щедрость, пусть в более скромных размерах, притом что Сальвадор, как рассказывают, неохотно принимал пожертвования и всякий раз проверял, знает ли дающий, что делает это для спасения собственной души (ибо давать – куда большее благо, нежели получать, а душа Сальвадора и без того чувствовала себя неплохо – спасибо, и вам того же, – так что он мог позволить себе не опускаться до сбора дани).
О нашем Ордене люди узнавали из средств массовой информации (впрочем, крайне редко), из предостережений искренних, но заблуждающихся проповедников и священнослужителей, которым было невдомек, что любая реклама хороша, но большинство последователей приводила к нам молва (нужно признать, что попытки распространять «Правописание» коммерческим способом никогда не имели успеха). Как я уже говорила, мы в каком‑то смысле были первыми хиппи, первыми «зелеными», первыми неомистиками, поэтому те немногие смельчаки, которые шли в авангарде социальных перемен, опережая свое время лет на двадцать, закономерно обращали свой взор к учению, которое содержало в себе ростки всех идейных потрясений грядущей эпохи.
Через несколько лет после основания нашего Ордена дед наконец‑то перестал искать пресловутую брезентовую суму и зажил, говоря сегодняшним языком, как гуру: он изрекал мудрые сентенции, открывал себя видениям, которые направляли нашу веру, и являл собою живой пример успокоенной святости. Сестры по‑прежнему делили с ним супружеское ложе и рожали ему детей (самым важным и примечательным событием стало появление на свет моего отца двадцать девятого февраля тысяча девятьсот пятьдесят второго года), а вдобавок, прерываясь только на периоды беременности, промышляли разъездной торговлей – все шло своим чередом, пока не случился раскол.
Мистер Мак‑Илоун решил остаться в Ласкентайре, который, как‑никак, составлял его собственность, но настоял на том, чтобы мой дед принял в дар всю домашнюю библиотеку. К этому времени в Общине было уже пятеро полнообращенных, то есть людей, которые переехали в Ласкентайр, чтобы обрабатывать землю, рыбачить и слушать проповеди нашего Основателя. Кроме того, к нам примкнуло не менее дюжины сочувствующих вроде Поссилов, которые приезжали на пару недель, а то и на месяц‑другой и полностью себя обеспечивали, кто как мог. После того как мы получили в дар Верхне‑Пасхальное Закланье, двое полнообращенных аскетов – они называли себя апостолами – изъявили желание остаться в Ласкентайре, на острове Гаррис, и Сальвадор, проявив несомненную мудрость, не стал указывать, кому переезжать, а кому остаться.
Дед и сестры видели много фотографий Верхне‑Пасхального Закланья и даже посмотрели немой фильм, спроецированный на простыню в доме единственного нашего сторонника на всем острове Гаррис – у того в доме, как ни странно, было электричество. И все же для своего времени – шла весна пятьдесят четвертого – это была, надо думать, весьма рискованная затея: упаковать свой скарб в автолавку, служившую когда‑то передвижной библиотекой, и двинуться в порт Сторноуэй, где фургон загнали в огромную сеть, а потом краном перенесли на паром, который долго плыл по бурному морю в Кайл, что в графстве Лохэлш. Оттуда, оставив позади изломанное, терзаемое бурями побережье Западных островов, переселенцы медленно продвигались по узким, извилистым дорогам в южном направлении, к относительно благополучным районам центральной Шотландии, где вдоль берегов реки Форт им открылись невиданные просторы: покатые холмы, блуждающие речушки, леса, шуршащие листвой от легкого ветерка, и солнечные пастбища.
Мистер и миссис Вудбин к тому времени перебрались в маленький дом с башенкой, который отделялся от фермы железным мостом. Сальвадор, сестры, их дети и последователи, в том числе и Поссилы, которые пришли на помощь переселенцам, сначала вознесли молитву, а потом закатили пир, чтобы отпраздновать новоселье. Вслед за тем они стали обживать особняк, водворив туда свое скромное имущество, добавили к богатейшей (правда, пылившейся без дела) библиотеке книги мистера Мак‑Илоуна и посвятили последующие недели, месяцы и годы реконструкции фермы и восстановлению запущенных угодий.
Брат миссис Вудбин, который после войны сколотил состояние на торговле излишками армейского имущества и вооружения, тоже стал подумывать о принятии нашей веры и от своих щедрот облагодетельствовал Орден некогда дорогостоящей, но давно списанной за ненадобностью военной техникой; кое‑что из его даров впоследствии даже удалось – кто бы мог подумать! – оригинальным образом использовать в хозяйстве; а может, этот человек просто использовал ферму как свалку для железного хлама, на котором не сумел погреть руки (единого мнения на этот счет не было).
Из всех его даров реальную пользу приносили («Теофон», думаю, не считается) две коротковолновые радиостанции, смонтированные на прочных – даром что утративших колеса – армейских платформах. Одну нехотя взял к себе мистер Мак‑Илоун, и со временем обе радиостанции нехотя заработали от ветряков. Радио сделалось связующим звеном между двумя оплотами нашей веры, причем звеном достаточно надежным и относительно защищенным (Сальвадора беспокоило излишнее внимание со стороны властей: он даже утверждал, что при правительстве есть особое Управление религиозных общин и движений, сокращенно УРОД, созданное для слежки и подрывной деятельности, хотя сейчас дед со смехом признает, что у страха глаза велики, – вот такая буквальная аллегория).
Конечно, от радиостанций веяло суетной новомодностью, но радио являло собой наглядный образ человеческой души; видимо, по этой причине дед всегда питал слабость к данному изобретению и готов был терпеть его в Общине, хотя и критиковал как порождение голого прагматизма.
Радио также составило новый аспект, если не инструмент нашей веры. Однажды утром дед, пробудившись от явно провидческого сна, загорелся идеей Радиогностики. Суть ее в следующем: настраиваешь приемник на произвольную частоту, включаешь звук и ловишь самое первое слово (бывает, для этого приходится покрутить туда‑сюда ручку настройки), которое затем используется для предсказаний и толкований.
Одним словом, мы обосновались не так уж далеко от места зарождения нашей веры, найдя приют среди лесов и пахотных земель, но в то же время вблизи промышленных центров, что позволяло любому сочувствующему прийти в Общину, чтобы решить для себя вопрос веры или даже пожить среди нас в трудах и молитвах. Медленным ручейком к нам стали стекаться люди, стар и млад, в основном британцы, хотя изредка встречались и выходцы из других стран: они отдавали дань уважения моему деду, слушали его наставления и читали «Правописание», вступали в беседу и заглядывали в себя, а в некоторых случаях, решив, что дед постиг Истину, примыкали к Спасенным.
Праздник любви дед придумал в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Ему пришло в голову, что нельзя полагаться только на Провидение, если речь идет о рождении високосников, которые теперь считались чуть ли не пророками и возможными мессиями. Действительно, было бы нечестиво целиком возлагать на Творца заботу о том, чтобы каждое двадцать девятое февраля в Общине рождался ребенок, – в таком случае получилось бы, что Бог воспринимается как должное, а это неправильно.
Благодаря великодушию Аасни и Жобелии, созданная моим дедом вера изначально предполагала нечто вроде идеи свободной любви; посещавшие его откровения разрешали плотские контакты с двумя сестрами, и не только с ними; подобные вольности дозволялись и единоверцам обоего пола, если все стороны были лишены предрассудков и не опускались до собственничества и безотчетной, неправедной ревности (которая, в соответствии с Откровениями, считалась грехом против Божественного начала, щедрого и всепрощающего).
Итак, если Орден хотел слегка помочь природе, то сам Бог велел дать возможность готовым, склонным и способным к деторождению насладиться друг другом за девять месяцев до конца февраля високосного года. Ввиду этого наш Основатель постановил, что конец мая в предвисокосный год будет временем Праздника. Праздника любви во всех ее формах, включая праведное общение душ через святое блаженство физического контакта. Месяц, предшествующий Празднику, отводился для воздержания, когда верующим следовало отказывать себе в наивысшем наслаждении, чтобы подготовиться к Празднику и в полной мере оценить его наступление.
Конечно, циники, отступники и еретики, – а также те пропащие души, которые утверждают, опираясь на догмы своих извращенных верований, что ничьи побуждения не могут быть лучше их собственных, – скажут, что в ту пору среди последователей деда было несколько смазливых молодых женщин, которые, возможно, и навеяли замысел Праздника. Ну, нас не удивишь такой постыдной чепухой, звучащей из уст Неспасенных, но Сальвадор и сам отмечал, что даже если на такое счастливое и плодотворное решение его натолкнула красота, которую он видел вокруг себя, разве это не пример того, как Бог использует Прекрасных для вдохновления Мудрых?
Думаю, не случайно первые серьезные попытки прессы помешать нашему благому делу пришлись именно на это время, и наш Попечитель лишний раз убедился, что был совершенно прав, избегая огласки и не пуская к нам репортеров.
Судя по всему, замысел Праздника ни капельки не смущал Аасни и Жобелию: в тройственном союзе с Сальвадором они чувствовали себя вполне уверенно, занимаясь воспитанием детей и созданием домашнего уюта. Кроме того, они коротко сошлись с Вудбинами и, похоже, находили в этом знакомстве дополнительное утешение. Сестры беспрерывно совершенствовали свое кулинарное мастерство. Теперь, когда им не надо было скитаться по островам в старом рыдване, торгуя жгучими приправами, они могли посвящать намного больше времени расширению и улучшению ассортимента своих соусов, солений и маринадов.
Примерно в это же время они стали экспериментировать с более основательными блюдами, делая первые робкие шаги в незнакомый, увлекательный мир соединения разных кулинарных традиций, как будто через это продуктовое буйство и слияние шотландского с азиатским могли по‑своему приобщиться к новопридуманным празднествам. В результате этих опытов они скрестили традиционно шотландский колбасный хлеб с кебабом, рагу из кролика – с индийским соусом масала, фруктовый пудинг – с булочками чаат, уху – с бататом, овсянку – с маринадами, песочную ватрушку – с цветной капустой, копченую сельдь – с бомбейской приправой, жареный картофель – с горошком и рисом, мидии – с пресным печеньем, а индийское сливочное мороженое кулфи – с джемом. По‑моему, без этих гибридов жизнь была бы намного скучнее.

Глава 13

Итак, я провела ночь в одном из полицейских участков Бристоля, где меня бросили в камеру предварительного заключения. Полицейских, кажется, насторожило отсутствие у меня какого бы то ни было удостоверения личности, но явно развеселило мое имя; они забавлялись моими возмущенными декларациями невиновности, но вскоре устали от такого упрямства и велели – в очень, на мой взгляд, грубой форме – закрыть рот.
На следующее утро мне объявили, что за мной кто‑то приехал и меня отпускают.
От удивления у меня отнялся язык; шагая под конвоем между рядами камер, я терялась в догадках: кто же ожидает меня у стойки дежурного? А главное – как меня разыскали?
Должно быть, это Мораг, подумала я. Сердце подпрыгнуло от радости, но в глубине души я подозревала, что ошибаюсь.
Последние сомнения развеялись у входа в канцелярию.
– Черт побери! – раздавался из‑за двери пронзительный женский крик. – Полиция, курам на смех – стволы‑то у вас есть?
У меня глаза полезли на лоб.
– Бабушка? – поразилась я.
Моя бабка по материнской линии, уроженка Техаса миссис Иоланда Кристофьори, крашеная блондинка не более пяти футов ростом, прокопченная солнцем, в сопровождении двух смущенных джентльменов с портфелями и в строгих костюмах, приостановила устроенный дежурному сержанту разнос и сверкнула эффектной улыбкой.
– Айсис, лапушка! – воскликнула она, бросаясь ко мне. – Боже, какой кошмар, что за вид? – Не умолкая, она заключила меня в объятия и с легкостью оторвала от пола, а я силилась кое‑как обнять ее в ответ.
– Бабушка… – То ли от изумления, то ли от ударившего в нос запаха духов Иоланды у меня закружилась голова.
Я была настолько ошарашена, что даже забыла совершить Знамение.
– Чертовски рада тебя видеть! Как ты? Все о'кей? Скажи, эти грубияны не причинили тебе вреда? Вот мои адвокаты. – Она указала на мужчин в костюмах. – Не хочешь подать жалобу или заявить протест?
Только теперь она опустила меня на пол.
– Не знаю… пожалуй, нет… У меня… э‑э‑э, – забормотала я в полной растерянности.
На лице бабушки Иоланды явно убавилось морщин, но косметики меньше не стало. Ее волосы напоминали золотую пряжу и отличались особой прочностью. На ней были богато украшенные ковбойские сапоги из крокодиловой кожи, расшитые джинсы, шелковая рубашка с рисунком, похожим на цветной штрих‑код, и короткий замшевый жилет с перламутровыми пуговицами. Адвокаты уставились на нас с фальшивыми улыбками, а дежурный сержант, получивший выволочку, совсем сник.
– Короче, – сказал он. – Вы родственницы? – Не дожидаясь ответа, он одной рукой указал на дверь, а другой извлек из‑под стола мой вещевой мешок и грохнул его на стойку. – Убирайтесь!
Иоланда крепко взяла меня за руку:
– Пойдем, солнышко! Закажем стаканчик‑другой «Маргариты» и между делом обсудим составление иска против этих негодяев! Тебя не морили голодом? Ты завтракала? Поедем ко мне в отель; здесь ничего не добьешься!
Она проследовала к двери, кинув через плечо:
– Джордж, захватите сумку малышки.

***

Бабушка Иоланда впервые появилась в Верхне‑Пасхальном Закланье летом тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, вместе со своим первым мужем Джеромом. Ей было восемнадцать, ему – шестьдесят два; у него обнаружили рак. Недолго думая, муж Иоланды продал свою нефтяную компанию или что‑то в этом духе (помню слова «газовый каротаж») и решил потратить часть вырученных миллионов на путешествия по всему свету, сбор сведений об онкологических клиниках и удовлетворение своего нового интереса к сектам и верованиям (по‑моему, формально наша религия должна считаться совершенно самостоятельной, но в ту пору кое‑кто еще расценивал нас как христианскую секту, и, чтобы развеять это заблуждение, понадобилось немало времени). Когда через пару недель Иоланда с мужем уехали, она была беременна. В пятьдесят девятом, уже с другим мужем, Фрэнсисом, и своим первым ребенком – дочуркой Элис, она снова наведалась в Общину, на второй Праздник любви (от первого не произошло новых Високосников, но, несмотря на это, все участники единогласно признали его удачным), и продолжала навещать нас раз в несколько лет, обычно в мае, если на этот год выпадал Праздник, причем почти каждый раз привозила с собой нового супруга.
Третьего мужа Иоланды, с которым она развелась через пару лет, звали Майкл. При мне она упомянула, что вначале Майкл занимал теплое местечко в банке, среди больших шишек, но однажды полетел в Лас‑Вегас и там остался без штанов, после чего получил пинка и вскоре опустился на самое дно. Я поняла это по‑своему и целых четыре года, вплоть до ее следующего приезда, рисовала в своем воображении удивительную картину жизни человека в стеклянной банке.
Четвертый муж, Стив, намного моложе Иоланды, слыл, если я правильно поняла, непревзойденным знатоком охранных систем; вроде бы ему крупно пофартило в Европе, где он быстро сколотил многомиллионное состояние, хотя уезжал из дому с одним рюкзачком. Три года назад Стив погиб в Андах, осваивая лавинный серфинг – новый вид спорта, столь же устрашающий, как и само его название.
Стало быть, Иоланда унаследовала как минимум два состояния и теперь, судя по всему, ведет бурный, кочевой образ жизни. По‑моему, только ее дочь да визиты в Верхне‑Пасхальное Закланье вносили некую стабильность в это безалаберное существование.
Благодаря этим самым визитам мои отец и мать познакомились еще детьми, хотя и встречались раз в четыре года. Мой отец, Кристофер, носил, конечно, титул Богоизбранника; будучи к тому же первым Високосником, рожденным после основания нашей веры, он был сильно избалован. Мне рассказывали, что Элис, моя мать, в детстве жутко его дразнила и смеялась над непонятным ей благоговением, которое, как и полагается, окружало его в Общине. Элис была на три года младше, но нетрудно догадаться, что жизнь в Штатах, заполненная бесконечными разъездами, делала ее взрослее – по крайней мере, его сверстницей. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, они уже не мыслили жизни друг без друга: она засыпала его письмами, пока еще ходила в школу у себя в Далласе – в свободное от путешествий время. Сальвадор сам обвенчал их в семьдесят третьем, и они явно не теряли времени даром, поскольку Аллан родился в конце того же года, а я появилась на свет (похоже, к радости всего Ордена) двадцать девятого февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого.

***

– По телевидению? – настороженно переспросила я.
– Расположилась я, значит, у себя в номере и сразу включила ящик, хотя каналов у вас – кот наплакал. Нажимаю на кнопку – и что я вижу? Тебя силком запихивают в «воронок», а ты бранишься на чем свет стоит!
– Силы небесные! – пробормотала я, отрываясь от долгожданного завтрака. – Выходит, при желании Создатель использует деяния Непросвещенных, чтобы направить руку Провидения? Впрочем, не нам об этом судить. – Пожав плечами, я вернулась к копченому лососю, омлету и блинчикам с сиропом.
Мы сидели с бабушкой Иоландой в ее номере «люкс» на последнем этаже сибаритски‑роскошного отеля, устроенного в бывшем родовом замке на холме, откуда город виднелся как на ладони. Я только что приняла душ, закуталась в белоснежный махровый халат, вышла из ванной комнаты, отделанной мрамором и красным деревом, и уселась на пол в гостиной, прислонившись к нарядному, обтянутому цветочным шелком дивану. Иоланда слегка обсушила мне волосы и обмотала голову полотенцем наподобие тюрбана. Передо мной на кофейном столике красовался огромный серебряный поднос с яствами. Я прихлебывала кофе и за обе щеки уминала лосося, любуясь городским пейзажем Бата, открывавшимся из высоких окон сквозь раздвинутые драпировки зеленых бархатных штор. С ощущением чистоты, свежести и безнравственной пахучести я предавалась недопустимым излишествам, постепенно набивая живот. Думаю, наблюдательный читатель уже сделал для себя вывод, что моя бабушка по материнской линии никогда не придерживалась наиболее аскетических канонов нашей веры и едва ли когда‑нибудь изменит своим взглядам, даже если увидит власяницу – как она произносит – «от Гут‑чи».
Среди всей этой роскоши я, надо признаться, вначале чувствовала себя не в своей тарелке, но потом сочла, что это как‑никак компенсирует ночь, проведенную под открытым небом, и следующую ночь, проведенную в камере, не говоря уже о полицейском произволе.
Иоланда прилетела в Глазго совсем недавно – в прошлую пятницу: взяла напрокат машину и, перед тем как ехать дальше, в Глениглз, помчалась в Верхне‑Пасхальное Закланье. Там ей сказали, что я сейчас в Лондоне, в гостях у брата Зебедия; она недолго думая рванула в Эдинбург, оттуда прилетела в Хитроу, прямо в аэропорту опять взяла напрокат машину, но, не зная, как найти наше пристанище, схватила такси и приехала по имевшемуся у нее адресу в Килберн, где узнала от Зеба, что я отправилась в Даджен‑Магну. Вчера она села на поезд Лондон‑Бат и в очередной раз взяла машину («Называется "скорпион" или как‑то так – в общем, паук и есть паук. Почему у вас не найти нормальную машину? Мне сказали – большая, а оказалось, консервная банка…») – и понеслась в Даджен‑Магну.
Теперь я проклинала себя, что не оставила Зебу точное название места; тот внутренний заслон, который не позволил мне упомянуть оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, явно развился вследствие порчи, загрязнившей меня среди Неспасенных. Как бы то ни было, Иоланда, не найдя в Даджен‑Магне следов моего пребывания, вернулась в отель, чтобы обдумать дальнейшие ходы, – и тут увидела в выпуске местных новостей эпизод моего беспричинного задержания, после чего убила целую ночь и раннее утро, чтобы выяснить, где именно я нахожусь, и нанять адвокатов для устрашения полицейских.
Отпустив адвокатов, которых она обругала последними словами за отказ принять к оплате карту «Америкэн экспресс», Иоланда на бешеной скорости помчала меня из Бристоля в Бат, а по пути рассказала про свое житье‑бытье. Центральное место в ее рассказах занимали две темы: мойщик бассейнов из Лос‑Анджелеса по имени Джеральд, прекрасно сложенный молодой человек, а также борьба не на жизнь, а на смерть с каким‑то агентством, которое составляет списки желающих совершить сплав на плотах по реке Колорадо, с преодолением Большого каньона. Узнав, что в Соединенных Штатах существует очередь, рассчитанная на пять лет, бабушка сочла это если не гнусным криминалом, то по меньшей мере предательством великой Американской Мечты, за которое виновных повесить мало («Нет, ты мне скажи, там что, коммунисты засели?»). Только после того, как на меня были вылиты все подробности, Иоланда наконец сосредоточилась на рассказе о событиях последних дней, нещадно критикуя местные органы управления и многочисленные организационные недочеты, с которыми ей пришлось столкнуться во время розысков («Тут даже правый… то есть левый поворот невозможно сделать по красному!.. Я сегодня утром повернула, так проклятые адвокаты меня чуть не убили! Что у вас делается, ребята?»).
Слушая бабушкины тирады, я проверяла вещевой мешок, чтобы удостовериться, все ли на месте. («Сунули нос даже в мои снадобья!» – простонала я. «Отлично! Засудим этих подлецов!» – воскликнула Иоланда, до упора выворачивая руль на очередном авантюрном обгоне.)
– Выходит, ты торопишься, бабуля? – спросила я, подбирая при помощи блина остатки сиропа, разлившегося по тарелке.
– Деточка, – хрипло сказала Иоланда, положив отягощенную драгоценными камнями и металлами руку на мое бело‑махровое плечо, – никогда не называй меня «бабулей».
– Ох, прости, бабушка. – Вздернув подбородок, я усмехнулась снизу вверх.
Это у нас почти ритуал – повторяется при каждой встрече. Я вернулась к блинам и сиропу.
– В общем, да, тороплюсь, – ответила Иоланда, скрестив на кофейном столике ноги в сапогах из крокодиловой кожи. – В среду лечу в Прагу, посмотреть красный бриллиант. Редчайший экземпляр; говорят, выставляется на продажу.
– Красный бриллиант… – Я сделала паузу, рассчитывая на объяснение.
– Именно. Обычные бриллианты банальны, как коровьи лепешки, просто «Де Бирс» искусственно взвинчивает цены. Только идиоты покупают обычные бриллианты, а вот красные встречаются реже честных политиков. Во всем мире их насчитывается только шесть штук, и я хочу, черт подери, хотя бы увидеть такой камешек и подержать в руках, пусть даже мне не удастся его купить!
– Надо же! – сказала я. – Прага!
– Да‑да! Прага – столица Чехландии… дьявольщина, теперь все переименовали, не упомнишь. А не махнуть ли нам вместе?
– Не могу. Мне надо найти кузину Мораг.
– Кстати, во что она вляпалась? Твой дедуля на нее положил глаз или как? И вообще, что у вас происходит? Меня в этот раз встретили довольно холодно. Ты в чем‑то провинилась? Кому‑то насолила?
– Что? Ты серьезно? – Я нахмурилась.
– Без дураков, солнышко, – сказала она. – Драгоценный Вождь до меня не снизошел, но я говорила с твоим братцем Алланом и еще с Эрин – мне показалось, будто Сальвадор на тебя злится, что ли…
– Злится на меня?– Я чуть не задохнулась. Вытерев пальцы белой крахмальной салфеткой, я перебралась на диван, поближе к бабушке, от возмущения забыв про Сидячую доску. Наверно, ковер подо мной был настолько мягким, что я совсем не почувствовала перемены.
– За что им на меня сердиться?
– Хоть убей, не понимаю! – фыркнула Иоланда. – Я спрашивала, но они как в рот воды набрали!
– Должно быть, это какая‑то ошибка. – У меня вдруг засосало под ложечкой. – Я ничего плохого не сделала. До вчерашнего дня мои дела шли своим чередом, мне было приятно, что…
– Ну, может, я не так поняла, – сказала Иоланда и, поджав под себя ноги, обернулась, чтобы насухо вытереть мне волосы. – Твоя бабка от старости умом тронулась.
Я посмотрела в окно.
– Что же случилось? – У меня дрогнул голос.
– Да ничего не случилось. Не переживай! Хватит, в самом деле. Скажи‑ка лучше, что там за история с Мораг?
Я напомнила, какую важную роль играет моя кузина в миссионерской деятельности нашей Общины, и рассказала о письме, в котором она сообщала, что отрекается от нашей веры и не приедет на Праздник.
– То есть тебе самой ее не найти, – подытожила Иоланда. – Наймем детектива.
– Это не лучшее решение, бабушка, – вздохнула я. – Отыскать ее поручено мне лично.
– Какая разница? Главное – найти.
– Думаю, разница есть.
Иоланда со вздохом покачала головой:
– Ох, ну и народ.
– Есть еще одна проблема, – сказала я.
– Выкладывай.
Я рассказала ей про видеокассету, упомянув, при каких обстоятельствах выяснила, что Мораг снимается в порнографических фильмах под именем Фузильяды де Бош.
– Мать честная! – вскричала Иоланда. – Шутишь?
Она хлопнула себя руками по бедрам, затянутым в дизайнерские джинсы. Думаю, если бы на ней была ковбойская шляпа или, скажем, цилиндр, она бы от восторга подбросила свой головной убор в воздух.
– Лихая девчонка! Вот это я понимаю! – Откинув голову, Иоланда расхохоталась.
– А вдруг Сальвадор прознал о Мораг‑Фузильяде от Зеба или от кого‑нибудь еще? – спросила я, размышляя, не в этом ли кроется причина его недовольства.
– Нет, – отрезала бабушка. – Мне показалось, она вообще не при делах.
– Н‑да… В чем же причина? – нахмурилась я, прижав пальцы к губам.
– Не бери в голову, солнышко! – сказала Иоланда. – Ты собираешься и дальше искать Мораг?
– А как же?
– Тогда вперед. Но ты согласна принять от меня хоть какую‑то помощь?
– Пожалуй, да, – сказала я.
– Отлично. Вместе мы горы свернем. Не исключено, что Мораг еще сама объявится.
Слегка наклонившись вперед, она потянулась к телефону на кофейном столике.
– Давай‑ка закажем по «Маргарите».
– Давай, – безучастно откликнулась я, теряясь в догадках: что же могло случиться в Верхне‑Пасхальном Закланье? – Бог даст, все образуется.
– Да, алло! Примите заказ: кувшин «Маргариты» и два стакана. И не забудьте соль, хорошо? На блюдце или как хотите. Да‑да. И еще свежий, повторяю, свежий лимон и острый нож. Нет, больше ничего. Спасибо. – Она положила трубку.
– Скажи честно: ты действительно не имеешь представления, что могло случиться в Общине? – спросила я бабушку.
– Ни малейшего, солнышко! Мне только показалось, все на тебя окрысились. – Она взяла меня за руку. – А может, я ошиблась.
– Боже, Боже. – Я закусила губу.
Иоланда обняла меня.
– Ладно, не дрейфь! Выше нос! Чего бы тебе хотелось? Только скажи – я позвоню в этот оздоровительный центр и позову… Фузильяду, – предложила она с усмешкой.
– Сама не знаю. – Мои пальцы теребили пояс халата. – Кажется, она всеми силами меня избегает. А может… Ох, кто ее разберет? – Я вскинула ладони вверх, а потом засунула под мышки.
– Ну, давай хотя бы развеемся. Что скажешь?
– Как – прямо сейчас?
– Ну, не сию минуту: сначала выпьем по «Маргарите», потом слегка тебя приоденем. Думаю, твое барахло отчистят не раньше завтрашнего дня.
Я переменила комплект одежды – оказалось, в Лондоне все очень быстро пачкается – и сдала вещи в чистку. Мне казалось, что еще пару дней можно походить и так, но бабушка запротестовала, а в этих вопросах с ней лучше не спорить. Стало быть, мне требовалась новая одежда. Но Иоланда не пошла в магазин, а вызвала магазин к себе: она позвонила в самый шикарный бутик и перечислила все, что я ношу, – нижнее белье, носки, белые рубашки, черные брюки и черные куртки (моя шляпа, даже потрепанная, нареканий не вызвала). Поскольку я не знала точно, какой у меня размер, бабушка распорядилась, чтобы вещи были доставлены в широком ассортименте.
Мне было дурно после трех стаканов «Маргариты», но через пару часов меня наконец одели. Результат не удовлетворил ни одну из нас: по мне, одежда была слишком Дорогой и вызывающей, а бабушка сочла, что я выгляжу как монашка, хотя бы в смысле цвета.
– Теперь обувь, – скомандовала она и, продираясь сквозь груды распакованной одежды, коробок, пакетов и оберточной бумаги, окинула меня оценивающим взглядом.
Продавец, прибывший по ее вызову из бутика, с обреченным видом опустился на колени.
– Как тебе эти ботинки, Сэм? По‑моему, тихий ужас, – обратилась к нему Иоланда.
– Пожалуй, так сказать, немного…
– Сельские, – подсказала Иоланда.
– Да‑да. Сельские. Да‑да.
– Вот и хорошо, – вмешалась я.
– Отнюдь, солнышко, – покачала головой Иоланда. – Давайте‑ка поищем что‑нибудь реальное. Вот в таком духе! – Она подняла ногу и продемонстрировала крокодиловую кожу.
– Ковбойские сапоги ? – вырвалось у меня (даже Сэм, как мне показалось, пришел в замешательство).
– Естественно! – сказала Иоланда. – Настоящие, на каблуках. Я вообще не представляю, как можно носить то, в чем ты ходишь. Наверно, все время такое чувство, будто поднимаешься в гору.
– Прошу прощения, – чопорно сказала я, – но старые ботинки вполне меня устраивают. Мы друг к другу привыкли. Я с ними не расстанусь.
– Вот уперлась! Примерь хотя бы красный бархатный пиджак!
– Ни за что.
– А черную юбку?
– Ни в коем случае.
– Платьице от Готье.
– Безобразное!
– Зато черное!
– Черное и безобразное.
– Черное и прекрасное.
, – Гадость.
– Прелесть. А уж сам Жан‑Поль – просто очаровашка! я его знаю, милого медвежонка. Он бы тебе понравился. Носит кильт.
– Мне‑то что?
– Смотри: кожаные брюки.
– Ох… – выдохлась я.
– Ну‑ка, примерь!.. Как на тебя скроены, солнышко, честное слово!
– Зачем…

***

– Эти брюки скрипят!– сказала я, ерзая на Сидячей доске.
Очередной автомобиль, взятый напрокат Иоландой, мчал нас к югу, в сторону Даджен‑Магны.
– Они чудо как хороши, ты в них классно выглядишь. Черт побери, от них даже пахнет классно, солнышко!
Мы лихо завернули за угол. Машина накренилась, и у меня возникло жуткое ощущение, что она сейчас закружится вокруг своей оси. Иоланда с ухмылкой ругнулась и сотворила с рулем что‑то невообразимое.
– Что это было? – спросила я, взглянув на нее.
– Крутой подъем, узкий поворот, – бросила она в ответ. – Когда вы, ребята, научитесь строить дороги?
– По крайней мере, – заметила я, – на повороте эти брюки не дают мне соскользнуть с доски.
– Ага, – усмехнулась бабушка, – фиксируют мягкое место на жестком! Хо‑хо‑хо!
Когда мы вписывались в следующий поворот, я уцепилась пальцами за края сиденья. Потом посмотрела вниз.
– Для чего эти кнопки?
Иоланда бросила взгляд в эту сторону.
– Регулировка сиденья. Автоматическая.
Меня поразило, что даже в обычных автомобилях предусмотрено оснащение для инвалидов. Невольно вцепившись в бока сиденья на следующем повороте, я, как и следовало ожидать, обнаружила, что попеременно то поднимаюсь, то откидываюсь назад. Я хихикнула от удовольствия, но тут же вскрикнула, потому что мы чудом избежали столкновения со встречной машиной.
– Ох, бабушка, здесь же одностороннее движение!
– Сама знаю!.. С какой стати эти водилы сигналят мне фарами?
– Уж всяко не потому, что они с тобой знакомы.
– Вот зануды!

***

Наш большой темно‑синий лимузин скользнул на подъездную аллею загородного клуба. По дороге нам встретилось несколько полицейских машин; на обочине проверяли какую‑то старую, обшарпанную колымагу, но нас ни разу не тормознули.
Оказалось, что оздоровительный центр и загородный клуб Клиссолда – это особняк с примыкающей к нему сзади постройкой, напоминающей гигантскую оранжерею. Я, конечно, ожидала увидеть нечто более похожее на стадион. Перед зданием нас встретил старый, но ухоженный и аккуратно подстриженный садик, под стать которому была и дежурная администраторша в приемной.
– К сожалению, мисс Умм выехала сегодня утром.
– Какая жалость!
– Зараза!
– Она не сказала, куда направляется? – спросила я.
– Даже если бы и сказала, я не имею права сообщать это посторонним, но…
– Да ладно вам, это же ее кузина; а мне она доводится… – Иоланда запнулась и, посерьезнев, обратилась ко мне: – Дьявольщина, кем же мне доводится Мораг?
Я пожала плечами:
– Может внучатой племянницей? Или двоюродной внучкой?
Иоланда повернулась к администраторше.
– Один черт! – сказала она, решительно отметая любые сомнения.
– Так или иначе, она ни слова не сказала. Сожалею, что не смогла быть вам полезной, – улыбнулась дежурная.
Судя по ее виду, сожаление было совсем мизерным.
– Она гак и планировала – выехать сегодня? – спросила я, стараясь вести себя с разумной любезностью и всячески показывая, что нуждаюсь в помощи.
– Сейчас посмотрим. – Администраторша водрузила на переносицу висевшие на шнурке очки, набрала что‑то на компьютере и взглянула на экран. – Нет, вначале собиралась остаться до конца недели.
– Черт!
– Н‑да, – сказала я.
– А, вспомнила, – заговорила дама, освобождая нос от очков. – Она, если не ошибаюсь, действительно упомянула, что накануне посмотрела местные новости и в связи с этим изменила свои планы.
Мы с Иоландой переглянулись.

Глава 14

– Понимаю, Айсис, ты считаешь меня старой брюзгой…
– Вовсе нет…
– Я знаю, ты сама не водишь, но даже тебе это должно быть понятно.
– По сути дела…
– Хочу сказать, все должно быть поставлено на разумную основу. Вот у тебя кончается бензин, ты едешь на заправку. Там налажен сервис: кто‑то наполняет бак, может, руки при этом пачкает, проверяет уровень масла, смывает насекомых с ветрового стекла, подкачивает шины и так далее; ты платишь, и все здорово… а в другой раз ты заезжаешь на станцию самообслуживания – и все это делаешь сама: пачкаешь руки, ломаешь, не дай Бог, ноготь; никто не проверит уровень масла и не протрет тебе ветровое стекло, а заплатишь ты ровно столько же. А теперь скажи: ты считаешь, это разумно? По‑твоему, это справедливо?
– Если так ставится вопрос…
– Я всего лишь призываю тебя рассуждать объективно, поскольку ты сама не садишься за руль и, наверно, даже не задумываешься о таких вещах, а возможно, просто их не замечаешь. Ты ведь не бывала в Штатах, верно?
– Нет, никогда.
– То‑то и оно. Тебе что обычная заправка, что автоматическая – все едино, а поскольку ты у нас в Ордене девушка примерная, тебе даже не доводилось смотреть фильмы о Штатах, правильно я понимаю?
– Правильно.
– Вот я и говорю: в наше‑то время да в твоем возрасте.. – Значит, ты…
– Бабушка?
– Что, солнышко? Я засмеялась:
– Так ли это важно? Разве это имеет какое‑то значение?
– А как же, черт возьми? Сервис имеет огромное значение. Раньше ваша страна была весьма самобытной, но со своими причудами, да еще и с социалистическим душком; ситуация, конечно, немного улучшилась с приходом этой миссис Тэтчер: люди в сфере обслуживания стали более вежливыми, они понимают, что на их рабочие места стоит очередь, что другие фирмы занимаются тем же, но дерут с клиентов меньше или просто делают свою работу лучше, так что вы на верном пути, понимаешь? Но до цели еще далеко. И самобытность вы почти утратили, поверь мне. В этом нет ничего страшного: на кой она нужна, если вкалываешь как проклятый, чтобы достичь максимальной эффективности и удержаться на плаву? И нечего дурить народ всякой белибердой про культурное наследие.
– …Какая‑то синяя мигалка нас догоняет, видишь?
– Что‑что? Ох ты, дьявольщина…

***

– Ну, что я говорила? Вот тебе наглядный пример: если бы дорожная полиция штрафовала нарушителей на месте, с меня бы сейчас сняли две сотни баксов; хотя бы покрыли затраты на свои идиотские рации. А так что? Отметка о нарушении? Смотреть скучно, честное слово.
– Наверное, ты, как американка, дешево отделалась. – На моих глазах стрелка спидометра бойко поползла через всю шкалу. – Это правда, что американские мили короче британских?
– Думаю, да. Галлоны вроде бы тоже различаются… – Иоланда отмахнулась, удерживая руль одной рукой. – Да какая, к черту, разница? Сработало ведь. Отпустили – и ладно; может, просто не захотели бумажной волокиты.
– Угу. Но тем не менее… – Я обдумывала нашу беседу. – Неужели все измеряется эффективностью?
– Что «все»?
– Ну, если конкретная фирма в целях эффективности сократила свой штат до нескольких человек – это ее дело, но в масштабах общества такой подход едва ли оправдан, верно? Взять хотя бы нашу Общину: возможно, при сокращении числа работников многое у нас будет делаться куда эффективнее, но тогда незанятые начнут слоняться без дела и страдать от свой никчемности. Что в этом хорошего? Нельзя же вышвырнуть людей с фермы, упечь за решетку или убить, так не лучше ли оставить за ними рабочие места, даже если эффективность от этого снизится?
Иоланда покачала головой:
– Солнышко, именно так рассуждали коммунисты, и где они сейчас?
– Ну, возможно, там были другие причины. Я только хочу сказать, что эффективность плохо подходит для измерения успехов общества. Если уж на то пошло, эффективнее всего было бы убивать всех стариков, когда они становятся обузой обществу, но этого тоже нельзя делать, потому что…
– Эскимосы – черт, сейчас полагается говорить «инуиты» – раньше так и делали, – сказала Иоланда. – Только смотрели не на возраст, а на способность тянуть вес, равный собственному. Если человек себя не распускал, он мог жить сколько угодно.
Возможно, к такой традиции подталкивала среда обитания. Но я считаю, что на первом месте должна стоять не эффективность, а нравственность. Тем более что максимальная эффективность в конечном счете лишает нас возможности выбора: очень эффективно было бы в целях снижения производственных затрат пересадить всех на одинаковые автомобили. А то и вовсе отказаться от личного транспорта. Тебе бы это не понравилось, признайся. Иоланда с усмешкой тряхнула головой.
– Ты, Айсис, не вполне понимаешь законы капитализма, согласна?
– Насколько я знаю, даже ведущие экономисты не вполне понимают законы капитализма. Разве они пришли к единому мнению? Разве больше не ожидается ни подъемов, ни спадов, а будет лишь устойчивый рост производства?
– Деточка, ни одна система не идеальна, но эта – на сегодняшний день лучшая, вот в чем дело.
– Ну, с моей точки зрения, наша общинная система работает лучше. – Я поджала губы и сцепила руки на коленях. – Допустим, Верхне‑Пасхальное Закланье – образец архаичных производственных отношений, низкой эффективности, избытка рабочих рук и дублирования обязанностей, но недовольных у нас нет.
Иоланда засмеялась:
– Что ж, молодцы ребята, но заметного движения вперед у вас не будет, поверь, Айсис.
– Может, и не будет, но я твердо верю, что удовлетворенность говорит сама за себя и не нуждается в преклонении перед материальной эффективностью – это ложный и порочный идол.
– Вот это да! – Иоланда, сощурив глаза, покосилась в мою сторону. – Вещаешь с амвона, о Богоизбранница?
– Скажем так: когда Общину возглавлю я, – а это, как ни печально, рано или поздно должно случиться, – изменений в управлении фермой и Орденом не последует.
– Ну и хорошо, солнышко; поступай, как считаешь нужным. А меня не слушай.
– Как скажешь, – ответила я.

***

Из Даджен‑Магны мы вернулись в Бат, чтобы обсудить дальнейшие планы. Опять заказали «Маргариту». У нас возникло подозрение, что Мораг вернулась в «Ламанчу» – дом мистера Леопольда в Эссексе; Иоланда попыталась туда дозвониться, но этого номера в справочнике не оказалось, а я не сообразила его разузнать, когда проникла в прихожую, воспользовавшись тем, что Тайсон отвлекал своего хозяина.
– Далеко отсюда до Эссекса? – поинтересовалась Иоланда.
– Не меньше ста миль… может, сотни полторы? – Я задумалась. – Это за Лондоном.
– Хочешь ехать прямо туда или вернешься на север?
– Еще не решила. – Сложив руки за спиной, я мерила шагами гостиную бабушки Иоланды.
И в самом деле, я растерялась. Меня не радовали новости из Верхне‑Пасхального Закланья, и первым порывом было как можно скорее вернуться туда, чтобы выяснить, что к чему, и сориентироваться на месте. Однако на моих плечах лежала важная миссия, а след Мораг‑Фузильяды еще не был окончательно потерян. Никто не освобождал меня от этого задания – разыскать, перехватить и вразумить мою двоюродную сестру. Я продолжала расхаживать из угла в угол. Новые кожаные брюки скрипели и попискивали, и с непривычки мне все еще было смешно. Именно это навело меня на одну мысль. Остановившись, я в упор посмотрела на Иоланду.
– Ты в состоянии вести машину, бабуль?
Иоланда подняла свой стакан:
– Я – почти автопилот.
– Может, лучше на поезде?
– Чепуха. А куда мы собираемся?
– В Эссекс, – решилась я и засунула руки в карманы своих модных брюк. – Как ты думаешь, моя старая одежда уже готова?

***

В «Ламанче» было темно и тихо; дом оказался на замке. Мы добрались туда только к вечеру и ожидали увидеть внутри свет. Но никаких признаков жизни обнаружить не удалось.
Стоя на заднем дворе, мы всматривались в дымчатые окна оранжереи, но разглядели только огромный круглый резервуар. Небо над нами постепенно темнело.
– Вот невезуха – смылись, – расстроилась Иоланда.
– Действительно.
Мы отступили назад и обошли дом сбоку. Из‑под карниза пробивался яркий огонек.
– Смотри! – обрадовалась я.
– Было бы на что. – Иоланда покачала головой. – Это сигнализация, деточка; включается автоматически с наступлением темноты.
– Ох…
Мы поплелись к машине, минуя расписной плуг, тележное колесо и тачку; только теперь до меня дошло, что все это – чистой воды декорация. На воротах висел замок, и нам пришлось вернуться тем же путем – через забор.
– Вот дьявольщина, – воскликнула бабушка Иоланда, усаживаясь за руль взятой напрокат машины, – хочешь не хочешь, придется нам с тобой ехать в Лондон, брать номер в «Дорчестере», давиться ужином в «Ля‑Гавроше», чтобы только успеть в театр, а ночью куролесить в каком‑нибудь до неприличия дорогом клубе и глушить марочное шампанское. – Она щелкнула языком и включила зажигание. – Терпеть не могу, когда это случается не по моей воле.

***

– Как твоя голова?
– Раскалывается. Как будто бык наступил.
– И вдобавок нагадил, точно? Ха‑ха‑ха.
Открыв глаза, я хотела испепелить бабушку взглядом. Она на мгновение оторвалась от свежего номера «Уоллстрит джорнэл» и подмигнула. Наша машина (Иоланда произносила «як‑гуар») влилась в утренний поток транспорта возле универмага «Хэрродс»; за рулем сидел шофер в сером костюме. Мы направлялись в аэропорт Хитроу. Я ерзала на Сидячей доске, поскрипывая кожаными брюками. В то утро передо мной не стоял вопрос, что надеть: химчистка отеля в Бате так и не справилась с моей старой одеждой ко времени нашего отправления в Лондон. Мы оставили адрес Ордена, и нас уверили, что вещи дойдут в целости и сохранности, но это означало, что мне придется лететь обратно в купленном бабушкой наряде, который совершенно не подходил для возвращения в Общину. Так или иначе, у меня просто не было сил подбирать какую‑то другую одежду. На Иоланде были сапоги и темно‑синий костюм – юбка‑брюки с коротким жакетом.
– Ох, – выдавила я. – Кажется, у меня сейчас…
– Сумеешь открыть окно? – быстро сориентировалась Иоланда. – Гляди, вот кнопка…
– Ага. – Внутри моих кожаных брюк началась газовая атака. – Прости, – сгорая от стыда, буркнула я.
Бабушка Иоланда шмыгнула носом, покачала головой и снова погрузилась в чтение.
– Дьявольщина: разит так, будто у тебя в штанах, деточка, издох скунс.

***

Как я уже говорила, наша вера не осуждает легкого подпития, но порицает тех, кто не знает меры. При этом ни для кого не секрет, что люди, которые не прочь слегка взбодриться алкоголем, иногда напиваются до потери пульса и что от легкого подпития до скотского состояния – один шаг. Но если границу разумного человек переходит нечасто, наказанием за такое прегрешение будет служить похмелье, и упреки тут излишни.
Изредка кто‑нибудь из ласкентарианцев, очень уж мучаясь с перепоя, даже сожалеет, что Сальвадору не был дан знак свыше – вместе с прочими правилами веры – раз и навсегда запретить употребление спиртного. На самом же деле такой знак ему поступил, причем на раннем этапе: в течение целой недели мой дедушка записывал результаты общения с Богом через посредство настройки на Их частоту и на второй странице своих первоначальных заметок увековечил одну заповедь (иначе не скажешь), которая требовала всеми силами воздерживаться от горячительных напитков. Однако на второй неделе откровений данный пункт был вычеркнут, потому что примерно в это время мистер Мак‑Илоун стал давать Сальвадору профилактические порции виски, напоминая о необходимости укреплять здоровье, и подвел его к мысли, что запрет на употребление алкоголя ему только пригрезился, ибо по сути своей был ложным сигналом.
Перед отъездом из Верхне‑Пасхального Закланья мне выпала честь помогать деду в пересмотре «Правописания», нашей священной книги, кладези мудрости и проницательности Сальвадора. В задачи правки входило исключение ложных сигналов, некогда воспринятых нашим Основателем, но, как показал опыт, не в полной мере отражавших Божественное послание. В том, что наш Блюститель способен оглянуться в прошлое и признать ошибочность или, по крайней мере, неполноту своих утверждений, мне виделось могучее влияние Высшей Истины. Разумеется, никакой вины за Сальвадором не было: он просто пытался слово в слово донести до нас Глас Божий, хотя сам оставался всего лишь человеком, а человеку свойственно заблуждаться. Но вместе с тем человеку свойственно проявлять гибкость и чуткость в любых обстоятельствах, а тому, кого не задел низменный порок гордыни, свойственно также признавать и по мере сил исправлять свои ошибки.
На первых порах наш Основатель исходил из того, что Господь относится к мужескому полу, и Глас Божий слышался ему мужским, поскольку Сальвадор сам был мужчиной – просто он изначально настроился услышать мужской голос, будучи воспитанным в христианской традиции, которая принимала мужское начало Творца как данность и всегда изображала Бога в мужском обличье; стоит ли удивляться, что вихрь откровений, пронесшийся через дедово сознание, не сразу дал ему разглядеть Божественную природу.
И в самом деле, мы одномоментно воспринимаем лишь ограниченное число откровений, мы берем в дорогу лишь малое количество новшеств; в противном случае недолго растеряться и сбиться с пути. Для усвоения нравственных идей нужны конкретные ориентиры, но, когда движущие нами идеи становятся столь мощными и властными, что грозят смести все точки отсчета, мы должны проявлять особую осмотрительность во избежание резких перемен, иначе можно в одночасье разрушить хрупкую постройку, имя которой – человеческое понимание. Поэтому не исключено, как намекнул сам дедушка, что Бог намеренно ввел его в заблуждение и даже не указал на ошибки, ведь любое Их вмешательство было бы равнозначно приговору: «Все, во что ты до сих пор верил, ложно»; услышь мой дед такие слова, он бы усомнился в собственном здравомыслии, а потом, вполне возможно, пошел бы по пути наименьшего сопротивления, не придавая значения Божественным посланиям и отмахиваясь от Гласа Божьего как от наваждения, вызванного помутнением рассудка, – где уж тут рассмотреть глубинный сдвиг в духовной истории мироздания, ознаменованный рождением новой, эпохальной религии.
Как бы то ни было, поставив на прочную основу костяк новой веры, Творец впоследствии придал ей жизненную силу и постепенно открыл Сальвадору триединое Божественное начало: мужское, женское, а также бесполое (именно так Господь говорил христианам, но они истолковали это как «Отец, Сын и Святой Дух» – в силу незыблемо‑патриархальных общественных устоев того времени).
Подобным же образом Сальвадор на первых порах верил в существование дьявола («рыжего беса», как он его иногда называл) и ада – средоточия вечного мрака, где за стеклянными стенами тлеют души мучеников, разбросанные угольками по мириадам черных этажей и терзаемые вдоль и поперек острыми кольями этой застывшей темницы.
Прошло немало времени, прежде чем он научился отличать это пугающее, горячечное видение от ясного и спокойного проявления совершенства, которое являл ему истинный Глас Божий, а вслед за тем пришло понимание, что те ощущения находились внутри него самого. Это были его видения, а не Господни; они проистекали из свойственных каждому человеку страхов, опасений и чувства вины, которые религия, в том числе и христианская, использует и преувеличивает, чтобы управлять людьми. Мой дед стал новым голосом, который принес весть о надежде и радости, а вместе с нею – новый взгляд на мир и на Бога, но ему все еще приходилось говорить на языке, усвоенном с Детства и понятном для других: этот язык, запечатлевший вековечные предрассудки и суеверия, рассказывал свои собственные повести, тогда как Сальвадор прибегнул к нему, чтобы создать новую повесть, доселе неслыханную.
Несомненно, идея существования дьявола занимает важное место во многих культурах, но наш Основатель, думаю, справедливо подчеркивает свободу нашей веры от дьявольского начала. У нас нет необходимости запугивать детей и выгораживать взрослых; наша вера современна, она зародилась после кровопролитной мировой войны, в середине века, исполненного страданий, когда само человечество проявило себя как верховное зло. Если верно, что от бесов исходят страх и утешение (страх – это понятно, а утешение представляет собой уход от ответственности за свои поступки), то верно и обратное: убежденность, что бесов не существует, может внушить и утешение, и страх.
Конечно, это с неизбежностью означает, что мы несем большую ответственность за собственные жизни, чем позволено другими религиями, и тут нужно вспомнить еще одно заблуждение, которое с годами развенчал мой дед, – ересь ханжества.
Ересь ханжества была следствием первоначального учения моего деда о том, что ограничивать плотскую близость между людьми одного поколения недопустимо, в отличие от плотской близости между представителями разных поколений. Позже Сальвадор внес поправку, которая гласила, что любовь двух людей недопустима только в том случае, если их разделяет целое поколение. Опять‑таки, здесь, с моей точки зрения, нетрудно увидеть, как вдохновленный Богом, но все же смертный пророк изо всех сил пытается расслышать Глас Божий сквозь помехи лицемерного и морально ущербного общества, чьи запреты отдавались эхом у него в ушах. Пусть циники исходят желчью: их больше всего раздражает, что его учение позволяет воплощать недосягаемые для них мечты и желания; как мне кажется, дед, в меру своих возможностей, просто пытается изложить истину, и если эта истина наставляет его, как нашего наставника, на путь лучшей, более полнокровной личной жизни, то мы все должны только радоваться – и за него, и за себя.
Загробная жизнь существует, и в этом вопросе наше вероучение тоже не стояло на месте. На первом этапе оно придерживалось достаточно традиционных, подсказанных христианством воззрений на рай и ад. Но по мере того, как мой дед учился все точнее улавливать послания свыше, концепция загробной жизни, в виде всеобъемлющей Божественности, обогащалась и усложнялась. Наверное, не будет преувеличением сказать, что наше земное существование – это всего лишь пред‑жизнь, краткая увертюра к грандиозной опере, которая ждет впереди, робкое соло по сравнению с великолепным многоголосьем хора. В этом смысле многие религии приближаются к истине, но, по‑моему, совершенно очевидно, что ласкентарианство, вобравшее в себя зерна почти всех верований, решительно идет впереди.

***

Авиаперелет Лондон‑Эдинбург, первый в моей жизни, не оставил приятных воспоминаний. Во‑первых, мне нездоровилось, а неизбежные в полете толчки и перепады давления как нарочно усиливали мое недомогание, даже без учета вчерашнего злоупотребления алкоголем. Во‑вторых, на борту самолета существует определенный регламент и этикет, но я, кажется, умудрилась нарушить все правила поведения.
Бабушка Иоланда умирала со смеху, видя мои промашки; молодой человек в деловом костюме, сидевший рядом со мной, не разделял ее веселья. Моя первая оплошность состояла в том, что я – как бдительная и заботливая попутчица – настоятельно рекомендовала соседу ознакомиться с инструкциями по безопасности, которые упомянула стюардесса; он посмотрел на меня как на ненормальную. Последняя оплошность – во всяком случае, собственно на борту – возникла из‑за желания порисоваться (как же часто от этого бывают неприятности!).
Чай, который я попросила принести после скудного обеда, оказался довольно горячим, а от меня не укрылось, что над каждым креслом есть маленькое сопло с вертушкой, откуда идет холодный воздух. Чтобы реабилитироваться в глазах молодого бизнесмена, я решила использовать струю холодного воздуха, чтобы остудить чай. Теоретически это была прекрасная мысль, и наверняка она бы сработала в лучшем виде, если бы я нарочито не поднесла чашку к самому отверстию, до отказа повернув регулятор: от сильного, прерывистого воздушного потока, прицельно направленного в чашку, горячий душ обрушился на бизнесмена, а заодно и на пассажира, сидящего за ним. Иоланде этот казус показался совершенно уморительным: на несколько минут она даже перестала сетовать, что нам не досталось билетов в салон первого класса.
Когда мы приземлились в Эдинбурге, от благодушного настроения Иоланды не осталось и следа: она никак не могла вспомнить, где припаркована ее взятая напрокат машина.
– Думала, проще будет оставить ее на стоянке, чем сдавать, а потом брать другую, – объяснила она, обходя еще один ряд автомобилей.
Я шла следом, толкая багажную тележку.
– Марку не помнишь? – спросила я, хотя для меня это не имело существенного значения: машина и есть машина.
– Не помню, – ответила Иоланда. – Маленькая какая‑то. Ну, скажем, тесноватая.
– Разве на ключе нет бирки?
– Ключ я спрятала в выхлопную трубу, – пробормотала она с ноткой смущения. – Не таскать же с собой связки ключей.
У некоторых машин на заднем стекле виднелись наклейки с указанием компании, предоставляющей услуги проката.
– Может, вспомнишь, в какую компанию обращалась?
– Вылетело из головы.
– Смотри‑ка, здесь повсюду расставлены указатели с буквами – возле какой буквы?..
– В спешке не посмотрела.
– Какого цвета была машина?
– Красная. Ой, нет; синяя… Черт! – Иоланда совсем расстроилась.
– А не помнишь, какие автомобили стояли рядом?
– Да помилуй, Айсис.
– Скорее всего, их уже здесь нет. А вдруг так и стоят?
– «Рейнджровер» – один точно был «рейнджровер». Знаешь, такой высоченный.
Мы обошли все «рейнджроверы», оставленные на стоянке, и тут Иоланда сообразила проверить чеки от кредитной карты. Но чек из пункта проката отсутствовал.
– Не иначе как в машине оставила, – предположила она. – Да гори оно огнем. Возьмем другую.
– А как же та?
– Ну ее к черту. Никуда не денется, со временем найдут.
– А с тебя не взыщут лишние деньги?
– Пусть попробуют! Адвокаты‑то у меня на что?

***

Если у нашей веры был золотой век, то он, видимо, пришелся на период с 1955 по 1979 год: именно тогда образовался наш Орден – из горстки людей, в основном связанных родственными узами, выросла вполне сформировавшаяся конфессия со своим вероучением, с постоянной обителью (точнее, с двумя: первоначальной, оставшейся в Ласкентайре, на ферме мистера Мак‑Илоуна, и новой, утвердившейся в Верхне‑Пасхальном Закланье), с наследной линией високосников, которую представляли мой отец, Кристофер, и я сама, а также с постоянно растущим числом новообращенных: одни переехали жить и трудиться в Общину, другие, храня приверженность Ордену и дав клятву оказывать ему необходимую помощь, предпочли остаться во внешнем мире и нести нашу веру Неспасенным.
Потом, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, нас постигли два несчастья, причем одно из них затронуло каждую из двух наших духовных и вещественных обителей. В апреле на острове Гаррис скончался мистер Иойн Мак‑Илоун. К нашему изумлению – и, надо заметить, к негодованию нашего Основателя, – он не оставил завещания, и его ферма отошла к представителю племени Неспасенных – сводному брату мистера Мак‑Илоуна, отвратительному типу из города Банффа, который думал только о том, как бы поскорее продать ферму с наибольшей выгодой. Он не сочувствовал нашей вере и, вступив в права наследства, выгнал всех обитателей. Наши братья и сестры прожили на ферме тридцать лет, возделывая землю и поддерживая в порядке надворные постройки; в течение трех десятилетий все трудились в поте лица – всего лишь за кров да кусок хлеба, и после всего этого их, будто проходимцев, ничтоже сумняшеся вышвырнули на улицу, без единого слова благодарности и прощания. Говорят, сводный брат мистера Мак‑Илоуна каждое воскресенье ходил в церковь, но, ей‑богу, этот тип явно не отличался христианским милосердием. Если ад таков, каким он себе представлял, гнить ему там веки вечные.
Из пяти братьев и сестер, что жили в Ласкентайре при мистере Мак‑Илоуне, двое перебрались к нам в Общину, двое остались на островах (один начал работать на другой ферме, второй подался в рыбаки), а одна сестра вернулась в Англию, к своей родне. Наш мир в одночасье стал меньше, и, хотя Верхне‑Пасхальное Закланье было чудесным, плодородным краем, где, по сравнению с Ласкентайром, царила атмосфера праздного успокоения, мы восприняли потерю своей колыбели как тяжелую утрату. Конечно, мне тогда было всего три года, и я мало что помню из событий тех лет, но общий настрой передавался и мне, так что я – пусть по‑своему, по‑детски – разделила эту печаль.
Ласкентайр был и остается святым местом Ордена, и многие наши приверженцы совершают туда паломничество – в прошлом году я тоже побывала там, в сопровождении сестер Фионы и Касси; нынешние владельцы не пускают нас на ферму, и нам приходится довольствоваться проживанием в местных гостиницах, но никто не может запретить нам гулять по берегу, бродить в дюнах и осматривать развалины фабрики по переработке морских водорослей.
Как оказалось, скорбь об утрате Ласкентайра была предзнаменованием другого удара, который обрушился на нас в конце года.

***

– Завтра я должна быть в Праге, – напомнила Иоланда, когда мы наконец‑то выехали на шоссе, в нескольких милях от Верхне‑Пасхального Закланья. – Точно не хочешь присоединиться?
– Бабуля, у меня даже паспорта нет, и вообще…
– Жаль, жаль. Паспорт тебе необходим. Я сама займусь оформлением.
– Мне кажется, у наших возникают сложности при оформлении паспортов.
– Неудивительно. Чего еще можно ожидать в стране, которая не только запрещает ввоз оружия, но даже не дает возможности его приобрести? – Она покачала головой.
– Но ведь ты сразу вернешься, правда?
– Нет, не получится: мне еще надо слетать к себе в Италию – в Венецию.
Я призадумалась:
– Мне казалось, в Калифорнии ты тоже живешь в городе под названием Венеция.
Иоланда кивнула:
– Правильно, там у меня дом, а в настоящей Венеции – только квартира.
– Так и голову сломать недолго.
– Вот и пусть ФНС ломает голову. – Иоланда покосилась на меня с усмешкой.
Я встревожилась:
– Это что – какая‑то террористическая организация?
Бабушка от души захохотала.
– В некотором смысле так и есть, – согласилась она. – Федеральная налоговая служба. Кстати, в последнее время Россия стала более открытой, вот я и подумала, не купить ли мне еще два гнездышка: и в нашей Джорджии, и в тамошней – свою они произносят «Грузия». Федералы просто сойдут с ума.
– Скажи, бабушка, ты когда‑нибудь успокоишься?
– Не дождешься, детка, даже в могиле не успокоюсь; хочу, чтобы мой прах развеяли по ветру. – Она мельком взглянула на меня. – Не поручить ли это тебе? Если я сделаю соответствующее распоряжение, исполнишь мою волю?
– Ну, – смутилась я, – раз тебе так… наверно, исполню.
– Не тушуйся; может, я еще передумаю: распоряжусь, например, чтоб меня заморозили. Знаешь, сегодня даже это не проблема.
– Неужели? – Я не имела ни малейшего представления, о чем она говорит.
– Так вот. – Иоланда вернулась к прежней теме. – Завтра – Прага, потом – Венеция, потом опять Шотландия. – (Она произносит «Шааартландия».) – Постараюсь управиться с делами к концу месяца.
– Ах да, к Празднику.
– Вообще‑то Праздник для меня не главное. А что там, собственно, затевается? То есть как это коснется тебя лично?
Я неловко поерзала и стала смотреть в окно, на череду полей и холмов.
– О чем ты?..
– Не прикидывайся, Айсис, – беззлобно перебила она.
Да, я понимала, что у нее на уме. Понимала настолько хорошо, что долгое время старалась об этом не думать, и поиски Мораг сами по себе помогали отвлечься от этих мыслей. Однако Мораг как сквозь землю провалилась, да к тому же в Общине, по всей видимости, возникла какая‑то загвоздка, требующая моего присутствия, поэтому я волей‑неволей задавалась вопросом: что же теперь делать?
– Айсис! Ты довольна той ролью, которая отводится тебе в предстоящих любовных игрищах?
– Это мой долг, – неуверенно пробормотала я.
– Вздор.
– Но это так, – вырвалось у меня. – Я же – Богоизбранница.
– Ты – свободная женщина, Айсис, и вольна поступать, как считаешь нужным.
– Не совсем так. На меня возлагают определенные ожидания.
– Что за чушь!
Я – третье поколение; больше таких нет. Среди високосников я одна такая. Понимаешь, родиться високосником может кто угодно, даже не обязательно в нашей семье или в Общине, – главное, чтобы среди приверженцев Ордена, но было бы… правильнее сохранить линию наследования в семье, – объяснила я, – Дедушка надеялся, что продолжательницей рода станет Мораг, но если она отошла от веры…
– Это еще не значит, что ты должна все бросить и прямо сейчас заняться продолжением рода. – Бабушка покосилась на меня. – Или я ошибаюсь, Ай? Может, ты и в самом деле жаждешь стать матерью? А?
У меня появилось тревожное чувство, что Иоланда не собирается смотреть на дорогу, пока я не отвечу.
– Сама не знаю. – Избегая ее взгляда, я разглядывала шпиль дворца Линлитгоу, появившийся из‑за пригорка слева от дороги, – Не могу для себя решить.
– Айсис, никому не позволяй собой помыкать. Не готова заводить ребенка – так всем и скажи. Проклятье! Я знаю этого старого деспота как облупленного; разумеется, ему нужен новый «избранник», чтобы сохранять эту… как бы выразиться… в общем, чтобы сохранять традиции Ордена, но ведь ты совсем юная; впереди полно времени; нынешний Праздник, черт бы его побрал, – не последний в твоей жизни. Вот если ты решишь, что надеяться уже не на что, тогда, конечно…
– Но до следующего Праздника мне вообще житья не дадут! – не выдержала я.
– Что ж, в таком случае… – Едва начав, Иоланда нахмурилась. – Постой‑ка, ты уверена, что двухтысячный год – високосный ?
– Да, естественно.
– По‑моему, високосный год делится на четыре, но если он делится без остатка на четыре сотни, то уже не будет високосным.
Неправильно, – устало вздохнула я (в общинной школе нам еще в младших классах вдалбливали такие подробности). – Если год делится на сто, он действительно не считается високосным, но если делится на четыреста, то считается.
– Вот как?
– Да это не важно, – сказала я. – Вряд ли Сальвадор надеется дожить до двухтысячного года.
– Ближе к делу, Ай. Вопрос заключается в следующем: ты готова стать матерью? Ведь именно этого от тебя ждут, верно?
– Верно, – с горечью ответила я. – Только этого и добиваются.
– Ну так как, ты готова или нет?
– Откуда мне знать! – ответила я громче, чем хотела, и отвела взгляд в сторону, прикусив палец.
Нескольких минут мы ехали молча. Справа маячили трубы нефтеперерабатывающего завода в Грейнджмуте, изрыгающие дым и пар.
– Ты с кем‑нибудь встречаешься, Айсис? – мягко спросила Иоланда. – У тебя кто‑нибудь есть?
Я отрицательно помотала головой:
– Нет. Не то чтобы…
– Но у тебя были мальчики?
– Нет, – честно призналась я.
– Айсис, я прекрасно понимаю: живя в таких условиях, развиваешься медленнее. Но, черт побери, тебе уже девятнадцать, разве тебе не нравятся мальчики?
– Ну почему же, нравятся, просто у меня нет… – Я растерялась, не зная, как объяснить.
– Нет потребности с ними трахаться?
– Наверное, – краснея, выдавила я, – можно и так сказать.
– А как насчет девочек?– В голосе Иоланды звучал сочувственный интерес, к которому примешивалось легкое удивление.
Ну, этого вроде бы тоже нет. – Я наклонилась вперед, оперлась локтями на колени, подперла подбородок и стала угрюмо разглядывать попутные машины и грузовики. – Сама не знаю, что мне нужно. Не могу понять, кто мне нужен. Не знаю, есть ли у меня хоть какие‑то желания.
– Я тебя умоляю, Айсис! – махнула рукой Иоланда. – Не парься по этому поводу! А Сальвадор пусть отдыхает, так ему и скажи. Боже милостивый, ты сперва сама в себе разберись! Кто тебя любит, тому плевать, какие у тебя наклонности, будь ты хоть трижды лесбиянка или старая дева, но нельзя же, в самом деле, решиться на беременность только ради призрачного шанса разродиться в последний день февраля – и все в угоду этому старому прощелыге.
– Бабушка! – Ее слова ранили меня в самое сердце. – Ты говоришь о Сальвадоре?
– Черт побери, о ком же еще?
– Но он – наш Основатель! Разве можно так о нем отзываться?
– Айсис, милая. – Иоланда покачала головой. – Ты знаешь, как я тебя люблю, и при этом – пусть меня Бог простит – давно терплю этого старого негодяя, потому что он, если разобраться, неплохой человек, но он мужчина. То есть он простой смертный и в нем очень сильно мужское начало – понимаешь, о чем я? У меня вовсе нет уверенности, что он какой‑то там святой. Извини за такие слова, знаю – тебе это неприятно, однако…
– Бабушка!
Постой‑постой. Выслушай меня, деточка. За свою долгую жизнь я видела всякие‑разные культы и вероучения, а также секты, религии и псевдорелигии; допускаю, что в одном смысле твой дед действительно прав – все эти верования стремятся к истине, но никогда ее не обретут и в лучшем случае приблизятся к ней весьма незначительно, да и то не все; но дело‑то в том, что это относится и к вам – вы ничуть не ближе к истине, чем все остальные.
Я сидела с широко раскрытым ртом, потрясенная ее речами. Для меня не секрет, что бабушка Иоланда не принадлежит к истовым приверженцам нашего Ордена, но мне всегда хотелось думать, что где‑то в недрах ее неугомонного, безалаберного и расточительно‑потребительского отношения к жизни все‑таки остается стержень веры.
– Хочешь знать мое мнение? Это все чушь собачья. Я признаю существование Бога, хотя, может быть, только в силу привычки, а не истинной веры, кто его знает, но мне еще не доводилось слышать, чтобы в какой бы то ни было религии высказывалась хоть одна толковая мысль о Нем или, если угодно, о Них. Ты никогда не задумывалась, почему религиозные течения всегда придумывают мужчины? Часто ли приходится слышать, чтобы некая секта или религия была основана женщиной? Практически никогда. Между тем только женщина наделена властью творить человека, а мужчинам взамен этого остается лишь мудрствовать, творить идею Творения. Своего рода «зависть к яичникам». Вот и все дела. – Иоланда энергично кивала, а я могла только озираться по сторонам. – Знаешь, что натолкнуло меня на такие выводы?
Она посмотрела на меня. Лишившись дара речи, я лишь пожала плечами.
– История Кореша, – продолжала она. – Тебе знакома эта фамилия?
– Нет, впервые слышу.
– Быть такого не может! Припомни: Вэко – «Вы – Это Кошмарная Ошибка»? Ты что, с луны свалилась? Все видели, как… – Иоланда закатила глаза. – Нет, думаю, ты не видела.
Погоди‑ка. – Что‑то забрезжило у меня в памяти. – Вроде бы мой добрый знакомый, мистер Уорристон, упоминал нечто похожее. Это, случайно, не в Техасе произошло?
– Точно. В городке под названием Вэко, – подтвердила бабушка. – Примерно в сотне миль к югу от Далласа. Меня туда занесло как раз в тот день, когда там началась заваруха. Которая тут же и закончилась. Я еще застала тлеющие угли. Чуть не обезумела от того, что наше треклятое правительство идет на такие меры… заметь, я не выгораживаю тех, кто подложил бомбу в Оклахома‑Сити… Но Кореша это не оправдывает. – Она назидательно погрозила пальцем. – Тут показывали старые кадры кинохроники: он с Библией в руках проводит какую‑то нескончаемую службу для своей паствы; сказали, что сперва он хотел стать рок‑звездой и даже делал какие‑то шаги, но не пробился. А вместо этого заделался проповедником. И что стало ему наградой? То же самое поклонение, вот что: устроил себе скотский рай, где мог обладать любой женщиной, какую бы ни пожелал, курить анашу и пьянствовать ночи напролет со своими дружками. Жизнь рок‑идола досталась ему без труда и борьбы: к чему стремился, то и получил – секс, наркотики и поклонение. Праведности у него было не больше, чем у какого‑нибудь Фрэнка Заппы, но он ухитрился всем запудрить мозги, обзавелся собственной фермой, накупил оружия себе на потеху, а под конец превратился едва ли не в бессловесного страдальца – спасибо федералам и этому жирному коту Клинтону. Положа руку на сердце, гибель Кореша и его приспешников меня не сильно расстроила, хотя, допускаю, так говорить нехорошо; про себя‑то мы все думаем: они знали, на что идут, и откровенно сглупили, а мы бы в такой ситуации не оплошали… Единственно, кого мне было жалко до слез, – это детей: они приняли мученическую смерть, хотя еще не видели жизни, не научились думать за себя, не понимали, в какую пучину мерзости тянет их этот самовлюбленный выскочка Кореш.
Я уставилась на бабушку. Она кивнула, глядя вперед.
– Вот что я думаю по этому поводу, внучка. Сдается мне, женщины во все века попадались на удочку гнусных святош, и конца‑края этому не видно. Боже милостивый. Эта троица – Кореш, Хомейни и Кахане – катились бы они к дьяволу, все эти фундаменталисты, и японский «Аум Синрике» вместе с ними. – Иоланда сердито тряхнула головой. – Этот проклятый мир с каждым днем все больше смахивает на ужастик.
Я кивнула и сочла за лучшее не уточнять смысл этих слов. Бабушка глубоко вздохнула – видимо, хотела немного успокоиться. Вдруг ее губы тронула мимолетная улыбка:
– К чему я все это говорю, Айсис: не спеши заглатывать наживку. Ты разберись сначала в себе, только помни – мужчины все с придурью и могут быть опасны, а вдобавок они очень завистливы. Не иди ради них на жертвы, потому что они наверняка не станут делать этого ради тебя; наоборот, при первом удобном случае они принесут в жертву тебя.
Некоторое время я наблюдала, как она ведет машину, но потом не выдержала:
– Так что же, бабушка, выходит, и ты – вероотступница?
– Дьявольщина. – Иоланда была не на шутку раздосадована. – Заруби себе на носу, Ай: я всегда была лишь сочувствующей, но по большому счету не принадлежала к вашему Ордену. Джерому виделась в нем возможность спасения души. На первых порах мне казалось, что у Сальвадора есть… харизма, потом я перезнакомилась со всеми на ферме, потом Элис вышла замуж за Кристофера, и это связало меня по рукам и ногам. – Она еще раз бросила на меня короткий взгляд. – Потом родилась ты. – Пожав плечами, она снова стала следить за дорогой. – Будь моя воля, я бы забрала тебя к себе, Ай.
Я опять поймала на себе ее взгляд – и впервые в жизни прочла в нем неуверенность.
– Не появись ты на свет именно в тот день… мне, возможно, и разрешили бы тебя забрать; во всяком случае, после пожара. Ну, что уж теперь…
Она снова пожала плечами и сосредоточилась на дороге.
Я расправила плечи и тоже стала смотреть вперед: машины представлялись мне посылочными ящиками из металла, стекла и резины, доставляющими по назначению хрупкий живой груз.

Глава 15

В тот день у нас в Верхне‑Пасхальном Закланье было необыкновенно красиво: дул теплый ветерок, прозрачный воздух полнился шелестом молодой зелени, в каждом листке отражался свет. Мы припарковали машину у ржавых ворот, на выщербленной, испещренной сорняками полукруглой площадке. «Морриса» на обычном месте не было, поэтому я предположила, что Софи на работе. Под пологом нависающих ветвей мы с Иоландой шагали по петляющей аллее, ступая на мшистый ковер среди беспокойных солнечных зайчиков. Мои кожаные штаны поскрипывали. Длинная черная куртка, купленная для меня Иоландой, смотрелась непринужденно и элегантно, особенно поверх белой шелковой рубашки. Но по мере приближения к ферме такое роскошество выглядело все более неуместным, а сибаритские развлечения прошлой ночи вспоминались как липучая зараза. Мои пальцы теребили черную бусинку на длинной булавке, полученной несколько лет назад от Иоланды, – я предусмотрительно вытащила бабушкин подарок из старой куртки и вставила в лацкан новой (к моей несказанной радости, полицейские при обыске не обнаружили эту вещицу). Прохладный черный шарик стал у меня чем‑то вроде талисмана. Мне пришло в голову, что новую куртку можно для виду запачкать, но эта идея не выдерживала никакой критики. Хорошо еще, что у меня хватило ума не отказываться от старых ботинок, равно как и от старой шляпы, только вот чистить ни то ни другое не следовало.
– Господи, почему же у вас дороги такие узкие?– проворчала Иоланда, обходя ежевичный куст, заполонивший проезжую часть.
– Просто зелень разрослась, – ответила я, перекинув котомку на другое плечо.
Меня терзали смешанные чувства: я соскучилась по дому, но в то же время, памятуя о недомолвках Иоланды, всерьез опасалась предстоящей встречи.
– Зелень – само собой, но по дороге не пройти, не проехать, – упорствовала Иоланда. – Вот помню, на севере… Скажи, что вы имеете против щебеночно‑битумного покрытия? Черт, язык сломаешь, но ведь его шотландцы изобрели!
Дом Вудбинов стоял, как часовой, на крутом берегу реки, перед старым железным мостом. Я не сводила глаз с притихшей башенки, а Иоланда только качала головой, разглядывая дырявые листы железа и узкий настил из разнокалиберных досок. В тридцати футах под нами лениво кружилась вода.
– Держи меня. – Она протянула руку назад и, дождавшись моего приближения, стала осторожно пробовать ногой первую доску. – До вас теперь хрен доберешься – я вам не Индиана Джонс, будь он неладен…

***

За рощей дорога взбегала на пригорок, между стеной яблоневого сада по левую руку и лужком с оранжереями – по правую. Наше приближение застало врасплох пару козочек, которые даже забыли про свою жвачку. Из оранжереи стройным порядком выходили дошкольники; кто‑то из них углядел бабушку Иоланду и закричал от восторга. В одно мгновение порядок был нарушен, и малыши бросились нам навстречу. За бегущими детьми наблюдал брат Калум: он нахмурился, потом заулыбался и опять нахмурился.
Нас с Иоландой окружили коротко стриженные макушки: дети наперебой тараторили, смеялись и просились на руки; кое‑кто щипал и поглаживал мои кожаные брюки, охая и ахая при виде новой рубашки и куртки. Калум по‑прежнему стоял у открытой оранжереи: он помахал, настороженно кивнул и тут же нырнул в калитку, ведущую на внутренний двор фермы. Мы с Иоландой пошли следом, держа за руки ребятишек и еле успевая отвечать на шквал вопросов.
Первым, кого мы увидели во дворе, был брат Пабло, который удерживал в поводу безмятежную ослицу по кличке Оти – сестра Касси чистила ее скребницей. Двое или трое ребят отбежали от нас в сторону, чтобы похлопать и погладить ослиный бок.
– Сестра Исида. – Пабло ответил на мое Знамение и опустил глаза.
Пабло на пару лет моложе меня: это высокий, сутулый, неразговорчивый испанец, поселившийся у нас год назад. Он всякий раз приветствовал меня улыбкой, но теперь, похоже, изменил своей привычке.
– Здравствуй, Исида, – кивнула сестра Касси, оставила скребницу болтаться на ослиной гриве и опустила руки на детские макушки. – Ты, я вижу… принарядилась.
– Спасибо, Касси, – сказала я и поспешила представить друг другу Иоланду и Пабло.
– Солнышко, мы же с ним познакомились на прошлой неделе, – напомнила мне Иоланда.
– Ах да, простите, – смутилась я.
Между тем во двор из всех дверей выходили люди. Одним я махала рукой, другим отвечала на приветствия. Из особняка появился Аллан и стал торопливо пробираться сквозь толпу. Почти сразу оттуда же выскочил брат Калум, который направился за ним.
– Сестра Иоланда, сестра Исида, – говорил Аллан, улыбаясь и беря нас за руки. – С возвращением вас. Пабло, сделай одолжение, прими у сестры Исиды дорожный мешок и следуй за нами.
Иоланда, Аллан, Пабло и я направились в сторону особняка; другие не двинулись с места.
– Как жизнь, сестра Иоланда? – спросил Аллан, когда мы поднимались по лестнице; мне в глаза бросилась афиша вымышленного концерта моей кузины Мораг в «Ройял‑фестивал‑холле».
– С переменным успехом, – ответила Иоланда.
Когда мы дошли до площадки между общинной конторой и апартаментами Сальвадора, Аллан в нерешительности остановился, постукивая пальцем по губам.
– Бабушка, – заулыбался он, – Сальвадор выражает сожаление, что в прошлый раз с тобой разминулся, и приглашает тебя к себе; хочешь с ним повидаться?
Он двинулся в сторону дедушкиных покоев. Иоланда едва заметно откинула голову назад и, прищурившись, взглянула на моего брата:
– Как не хотеть!
– Замечательно. – Аллан положил ей руку пониже спины. – А мы с Исидой тем временем перекинемся парой слов – предварительная беседа, так сказать. – Он кивнул на дверь конторы. – Прямо здесь.
– А разве… – начала я, собираясь спросить: «Разве дедушка не хочет узнать мои новости?», но Иоланда меня опередила.
– Можно и здесь. Я с вами, – сказала она.
– Зачем? – Аллану явно было не по себе. – Честно говоря, Сальвадор ждет тебя с нетерпением…
– Ждал два года, подождет и еще две минуты, я так считаю. – Иоланда холодно улыбнулась.
– Прямо не знаю… – Аллан пришел в замешательство.
– Не тяни: чем короче будет твоя предварительная беседа, тем меньше ему томиться в ожидании, – сказала бабушка, делая шаг в сторону конторы.
Лицо Аллана на глазах расплывалось в напряженной улыбке.
В конторе нам навстречу поднялась сестра Эрин:
– Сестра Исида. Сестра Иоланда.
– Здравствуй, Эрин.
– Привет, – бросила Иоланда.
– Спасибо, Пабло, – сказал Аллан, забирая мою котомку и опуская ее на секретарский стол.
Пабло кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.
Мы с Иоландой присели к директорскому столу Аллана; для себя он принес кресло от секретарского стола, возле которого, позади нас, примостилась Эрин.
– Ну‑с, Исида, – начал Аллан, развалившись в кресле. – Как самочувствие?
– Нормально, – сказала я, умалчивая о том, что у меня с похмелья все еще раскалывалась голова и вдобавок, кажется, начиналась простуда. – Но вынуждена признать, что не сумела выполнить задание: поиски сестры Мораг не дали результатов.
– Вот так раз… – Аллан изобразил огорчение.
Описывая перипетии своей поездки, я в какой‑то момент обернулась, исключительно из вежливости, чтобы сестра Эрин не чувствовала себя лишней, но она, как оказалось, незаметно улизнула из конторы. Я на мгновенье осеклась, но тут же продолжила. По ходу моего рассказа Аллан делал заметки у себя в блокноте, и вдруг до меня дошло, что мой вещевой мешок тоже испарился: Аллан оставил его на краю секретарского столика, но теперь там было пусто.
– Порнозвезда? – Аллан закашлялся, теряя голос, а вместе с ним и присутствие духа.
– Фузильяда де Бош, – подтвердила я.
– Час от часу не легче. – Он черкнул следующую заметку. – Как это пишется?
Я рассказала, как ездила в офис мистера Леопольда, потом в Джиттеринг, где находится «Ламанча», потом в оздоровительный центр при загородном клубе Клиссолда, потом опять в «Ламанчу». Иоланда время от времени кивала, недовольно фыркая при любом упоминании ее помощи. Из своего рассказа я исключила падение с потолка, стычку с расистами и кутеж в ночных клубах.
К сожалению, умолчать о том, как меня забрали в полицию да еще показали по телевидению, было гораздо труднее. Я упомянула, что пыталась воспользоваться жлоньицем, чтобы испросить совета у Господа, а потом, когда жлоньиц не помог, для этой же цели прибегла к курению анаши. Аллан, как мне показалось, смутился и даже перестал писать.
– Так… – с трудом выдавил он. – Да, Поссилы сообщили нам про жлоньиц. Скажи, зачем?.. – У него дрогнул голос, а взгляд стрельнул мимо меня, в направлении двери.
Иоланда посмотрела через плечо, но тут же резко развернулась на стуле и кашлянула.
На пороге стоял мой дед; у него за спиной маячила Эрин. Сальвадор, как всегда, появился в белых одеждах. Обрамленное седыми волосами лицо налилось кровью.
– Дедушка… – проговорила я, поднимаясь с места.
Иоланда обернулась, но осталась сидеть. Дедушка широким шагом направился прямо ко мне. Он даже не ответил на Знамение. У него в руке было что‑то маленькое и круглое. Наклонившись, он швырнул эту штуковину на стол, не глядя в мою сторону.
– Это что такое? – прошипел он.
Передо мной лежал черный бакелитовый кругляш.
– Крышка от баночки жлоньица, дедушка, – растерялась я. – Прости меня. Это – все, что удалось вырвать у полицейских. Я использовала самую малость…
Дед залепил мне пощечину, да так, что у меня клацнули зубы.
От ужаса я лишилась дара речи и только тупо смотрела на разъяренное багровое лицо. Как в тумане, я заметила, что бабушка сорвалась с места, стала бок о бок со мной и так и сыплет ругательствами, но мало‑помалу взбешенное красное лицо заслонило собой все остальное; прочие фигуры потемнели, расплылись и улетучились, потом даже дедушкино лицо сделалось пепельно‑серым, а все голоса слились в один сплошной рев водопада.
Чьи‑то руки удержали меня за плечи; кто‑то подставил мне стул. Я тряхнула головой: у меня было такое ощущение, будто все мы медленно плывем под водой.
– …по какому праву ты распускаешь руки?
– …моя, моя плоть и кровь!
– Сальвадор…
– Черт подери, мне она тоже родная кровь, и что из этого?
– Ты для нее – пустое место! Она не твоя, а наша! Твоим умишком не понять…
– Не хами! Совсем распоясался!
– Бабушка, если тебе…
– А ты не лезь в наши дела, мерзавка! Нет, вы только посмотрите, как она ее разодела, – ни дать ни взять, городская развратница!
– Сальвадор…
– Как ты сказал? О разврате вспомнил? Уж ты‑то помалкивай, старый потаскун!
– Что‑о‑о?
– Бабушка, умоляю…
– Да как ты смеешь?..
– Хватит! Хватит‑хватит‑хватит! – не выдержала я, с трудом поднялась на ноги и вцепилась в край столешницы, чтобы не упасть.
Повернувшись к деду, я непроизвольно схватилась за щеку.
– За что? В чем моя вина?
– Ах ты, дрянь! – взревел Сальвадор. – Да я тебя… Он сделал шаг и замахнулся, но Эрин перехватила его руку, а Иоланда загородила меня собой.
– За что? – почти кричала я.
Сальвадор завыл, рванулся вперед и схватил со стола черную пробку.
– Вот что ты наделала, бесстыжая! – Он сунул пробку мне под нос, а потом швырнул на пол и пнул ногой: черный кружок пролетел мимо нас с Иоландой.
В дверях дед остановился и ткнул пальцем в нашу сторону.
– Тебе среди нас не место, – заявил он Иоланде.
– Ну и катитесь в задницу, – беззлобно фыркнула бабушка.
– А ты, – он указал на меня, – будь любезна одеться подобающим образом и подумать, как будешь на коленях вымаливать прощение, если сумеешь оправдаться после такого предательства!
Он вышел за порог. Я поймала на себе взгляд сестры Джесс, затаившейся в холле, но дверь тотчас же захлопнулась с такой силой, что со стен едва не обрушилась деревянная обшивка.
Со слезами на глазах я повернулась к Иоланде, потом к Эрин, потом к Аллану.
– Что же это такое? – Я старалась не всхлипывать, но из этого ничего не получалось.
Эрин со вздохом наклонилась, подняла пробку и сокрушенно покачала головой.
– Как ты могла, Исида? – спросила она.
– Что? – переспросила я. – Воспользоваться жлоньицем?
– Именно! – Теперь и у нее в глазах блеснули слезы.
– Не зря же он попал ко мне в руки! – воскликнула я. – Иначе зачем было класть баночку в походный мешок?
– Ох, Исида! – с укором протянул Аллан, опускаясь в кресло.
– Тебе был Глас Божий? – в некотором замешательстве спросила Эрин.
– Нет. Я сама так решила.
– С какой стати? – допытывалась Эрин.
– Мне показалось, это был единственно правильный шаг. Что еще ч могла…
– Не тебе решать!
– Интересное дело! У кого же мне было просить совета? У Зеба, что ли?
– Почему это у Зеба? – не поняла Эрин. – Нет, у дедушки, само собой!
– Каким же образом? – пронзительно выкрикнула я, не понимая, к чему она клонит.
– Эй, – вмешалась Иоланда, – по‑моему, вы обе не того…
– Что значит «каким образом»? – взвизгнула Эрин. – Напрямую!
– Я же была в Лондоне; каким образом оттуда…
– В Лондоне? – переспросила Эрин. – Ты о чем?
– Объясняю, – размеренно произнесла я, чтобы не сорваться. – Именно в Лондоне я впервые вынула из мешка жлоньиц. Как же мне было?..
– А я тебя спрашиваю, как ты посмела сунуть его себе в мешок! Как у тебя не отсохла рука? Как ты могла совершить кражу?
– Это настоящее… – донесся до меня голос Аллана.
– Боже мой… – Иоланда покачала головой и села прямо на стол.
– Мне… – начала было я, и тут меня словно ударило. – Что? Совершить кражу? О чем ты говоришь?
– Исида, – воззвала Эрин, сдув со щеки седеющую каштановую прядь, которая осмелилась выбиться из кички. – Мы все хотим знать следующее. – Она покосилась на Аллана; тот утомленно кивнул. – Во‑первых, зачем ты похитила жлоньиц?
Я не сводила с нее непонимающего взгляда; пол уходил у меня из‑под ног; и общинная контора, и весь особняк, и сама Община вдруг накренились и заскрипели; у меня задрожали колени; пришлось еще раз опереться на стол. Бабушка Иоланда подхватила меня под руку.
– Ничего я не похищала.
Записка. Там же была записка. Была, да сплыла.
– Не прикасалась, – повторяла я, мотая головой, и чувствовала, как кровь отливает от лица под взглядами Эрин, потом Аллана и, наконец, Иоланды. – Мне его положили с собой в дорогу. Он был у меня в мешке. В дорожном мешке. Там его и нашла. Среди вещей. Нашла в мешке… Это правда…
Ноги меня не держали; я опустилась на стул.
– Ну и дела! – воскликнул Аллан, запуская пальцы в шевелюру.
Эрин горестно прикрыла глаза ладонью:
– Исида, Исида. – Она даже не смотрела в мою сторону.
– А из‑за чего, собственно, такой шум? – спросила Иоланда. – Из‑за очередного снадобья Сальвадора?
Это наш священный бальзам, – устало объяснил Аллан и, бросив взгляд на Иоланду, пожал плечами. – На самом деле, его назначение… – сбивчиво начал он, – то есть с давних пор… очевидно, что… Дело в том… – Аллан подался вперед и поставил локти на стол. – Дедушка твердо верит… по его мнению… он глубоко убежден, что это… действенное средство. – Тут Аллан покосился на меня и ударил себя кулаком в грудь. – Вот отсюда, из глубины души Сальвадора, исходит это знание. Мы перед этим преклоняемся, – Последовал еще один быстрый взгляд в мою сторону. – И глубоко чтим.
– Я его не брала, – твердила я. – Он оказался у меня в мешке. На дне. Вместе с запиской.
– Что‑что? – насторожилась Эрин.
Аллан прикрыл веки.
– Там еще была записка, – пояснила я. – От Сальвадора.
– Записка? – И во взгляде, и в голосе Эрин сквозило недоверие.
– Нуда, – подтвердила я. – Подписанная… буквой «С».
Аллан и Эрин переглянулись.
– И что же в ней говорилось? – со вздохом спросила Эрин.
– Там было сказано: «На случай необходимости», – ответила я, – И подпись: «С».
Они еще раз обменялись взглядами.
– Это точно! – не сдавалась я. – Да, кажется, все правильно. По‑моему, слово в слово. Или как‑то так: «На крайний случай. С». Что‑то… что‑то в этом духе…
– Записка при тебе? – спросила Эрин.
– Нет, – призналась я, отрицательно покачав головой. – У меня ее нет. Куда‑то подевалась. Наверное, в полиции…
– Прекрати, Исида. – Эрин даже отошла в сторону, все также прикрывая глаза рукой. – Прекрати. Достаточно. Не усугубляй…
Аллан пробормотал что‑то неодобрительное.
– Но это правда!
Я перевела взгляд от Эрин к Иоланде; та погладила меня по руке.
– Верю, солнышко, верю. Знаю, ты не обманываешь.
– Исида. – Эрин приблизилась и взяла меня за руку. – Гораздо честнее будет сознаться, что ты похитила…
– Послушайте, – вступилась Иоланда, – раз она говорит, что не брала это зелье, значит, не брала, ясно вам?
– Сестра Иоланда…
– Какая я тебе, к черту, сестра!
– Исида, – разгорячилась Эрин, отвернулась от бабушки и взяла обе мои ладони в свои. – Не упорствуй. Твой дед в ужасном состоянии. Если ты исповедуешься…
– Да вы что, католиками заделались?
– Исида! – Эрин пропустила бабушкины слова мимо ушей.
Все это время я смотрела на Иоланду, но теперь Эрин резко развернула меня к себе.
– Исида, облегчи душу, признайся, что поддалась наваждению, скажи, что ошиблась, скажи, что…
– Но это будет ложью! – запротестовала я. – У меня в мешке откуда‑то взялась баночка, и к ней еще была привязана записка. Вернее, не привязана, а прицеплена круглой резинкой.
– Исида! – Эрин стала меня трясти. – Остановись! Ты увязнешь так, что потом не выберешься!
– Не увязну! Я говорю правду! И не собираюсь врать!
Эрин отпустила мои руки и отошла к секретарскому столу. У нее подрагивали плечи, одна ладонь закрывала лицо. Иоланда опять погладила меня по руке.
– Детка, говори как есть. Ничего не скрывай – и пусть они все подавятся.
– Айсис, – замогильным голосом позвал Аллан, и вокруг меня опять сомкнулись какие‑то вязкие, тяжелые потоки. – Прямо не знаю… – Он набрал побольше воздуха. – Слушай, я… – Его глаза стрельнули на дверь. – Замолвлю словечко Сальвадору, договорились? Возможно, со временем он смягчится. Тогда, по всей видимости, вы с ним…
сможете… ну, ты понимаешь… побеседовать. Только нужно продумать, что ты скажешь. Я тебе не советчик, но он очень и очень расстроен, поэтому… В общем, думай сама, а я… – Он покачал головой, разглядывая сцепленные на столе руки. – Право, ума не приложу, как такое… это просто… как будто… – У него вырвался нервный смешок. – Мы все должны молиться и полагаться на Господа. Слушайся Их. Внимай.
– Что ж. – Я начала утирать слезы рукавом, но Иоланда вовремя сунула мне платочек. – Хорошо, так тому и быть.
Аллан взглянул на настенные часы:
– До вечера лучше его не тревожить. Побудешь у себя в комнате?
Я кивнула:
– Да, только вначале немного пройдусь.
– Вот и славно. – Он хлопнул ладонями по столу. – Посмотрим, что можно сделать.
– Спасибо.
Шмыгнув носом, я вернула бабушке платок, и мы с ней собрались уходить.
У порога стояла Эрин, указывая глазами на секретарский столик. Порывшись в кармане, я достала перетянутый резинкой сверток банкнот по одному фунту. Деньги легли на стол; к ним я добавила пару монет, извлеченных из кармана брюк. Эрин следила, не мигая.
– Двадцать семь фунтов и два пенса, – сообщила я.
– Похвально, – с каменным лицом процедила Эрин.
Мы с Иоландой вышли на площадку.

***

– Полагаю, адвокатов нанимать бесполезно, – сказала Иоланда, когда мы спускались по лестнице.
– Ты права, бабушка.
– Давай‑ка мы с тобой сгоняем в отель, а то и в Стерлинг – надо хотя бы перекусить. Умираю – должна выпить «Маргариту».
– Спасибо тебе, бабушка. – На нижней ступеньке я остановилась и посмотрела ей в глаза. – Но мне бы хотелось… понимаешь… просто побыть одной. – Я стиснула ей руку.
Мой отказ ее обидел.
– Хочешь от меня отделаться?
Я старалась говорить как можно мягче:
– Мне нужно собраться с мыслями, Иоланда. Для того чтобы… – Сделав глубокий вдох, я обвела взглядом стены, потолок и лестницу, прежде чем решилась опять посмотреть ей в лицо. – Чтобы настроиться на здешний лад, понимаешь?
Она кивнула:
– Чего уж тут не понять.
– Ты столько для меня сделала, – выговорила я. – Мне невыносимо думать…
– Забудь. Точно не хочешь, чтобы я осталась с тобой?
– В этом нет необходимости, храбрилась я. – Тебе пора лететь в Прагу. Погуляешь по городу, увидишь красный бриллиант.
– Да черт с ним, с этим бриллиантом. А Прага никуда не денется.
– Нет, честное слово, так будет лучше. Я себе не прощу, если на тебя тоже свалится куча неприятностей. – Мой вялый смешок демонстрировал показной оптимизм. – Все образуется. Если люди постоянно живут друг у друга на головах, то из‑за любого недоразумения поднимается буря в стакане воды. Да что там в стакане – в наперстке. – Я изобразила беззаботную усмешку.
Иоланду это не обмануло.
– Будь осторожна, Айсис – Она положила руку мне на плечо и посмотрела исподлобья: такая манера была ей до странности несвойственна. – Здешняя жизнь – не сахар. Ты, милая моя, всегда видела глянцевый фасад и только теперь почуяла грязишку. Без мерзостей тут не обходится. – Она потрепала меня по плечу. – Берегись Сальвадора. Старуха Жобелия как‑то сказала… – Иоланда замялась. – Уж не помню, к чему был тот разговор, только дело здесь нечисто. Ей кое‑что известно, о чем твой дед помалкивает.
– Они… они состояли в браке, – забормотала я. – У них был брак втроем. Представляю, сколько накопилось семейных тайн.
– Хм… – Иоланда задумалась. – Мне всегда было странно, почему она сбежала, почему вдруг исчезла сразу после пожара; подозрительно, в самом деле. Ты уверена, что она жива?
– Не сомневаюсь. По‑моему, Калли и Астар поддерживают с ней связь. Вряд ли они… обманывают.
– Поживем – увидим. Но что‑то здесь нечисто. Пообещай, что не будешь лезть на рожон.
– Обещаю. За меня не волнуйся. Приезжай через недельку‑другую. Возвращайся к началу Праздника – к тому времени все утрясется. Я об этом позабочусь. Вот увидишь.
– Тебе нужно многое обдумать, Айсис, – не забывай, о чем мы с тобой говорили.
– Не забуду. – Я обняла ее на прощание. – А ты не теряй веру.
– Вера – это по твоей части, солнышко, но помни: я взяла с тебя слово.

***

При пожаре, вспыхнувшем ноябрьской ночью тысяча девятьсот семьдесят девятого года, сгорела половина особняка; в огне погибли мои родители (Элис и Кристофер) и бабушка Аасни; я бы тоже распрощалась с жизнью, если бы отец не выбросил меня из окна в садовый пруд. Кристофер мог бы спастись, но вернулся за мамой; обнявшись, они задохнулись от дыма в нашей с Алланом комнате. Аллан успел выбежать сам.
Бабушка Аасни погибла в кухне – видимо, пала жертвой собственных кулинарных экспериментов.
Пожарная машина, вызванная из Стерлинга, не смогла преодолеть дырявый, уже тогда полуразрушенный мост за домом Вудбинов; Община потушила огонь практически своими силами, используя портативный насос, который перетащили через мост пожарные. Дедушка всегда говорил, что при таком количестве свечей и керосиновых ламп недалеко до пожара, в особенности зимой; соответственно, он с величайшей серьезностью относился к мерам противопожарной безопасности: приобрел на соседской ферме старый, но действующий ручной насос, велел повсюду расставить ведра с водой и песком, а также самолично проводил учения, распределив между всеми взрослыми членами Общины обязанности по тушению огня.
На другой день прибыли дознаватели, чтобы осмотреть пепелище и установить причину пожара. Согласно их заключению, очагом возгорания стала кухонная плита, точнее, стоявшая на ней скороварка, которая при нагревании взорвалась и залила все помещение горящим маслом. По всей видимости, Аасни потеряла сознание в момент взрыва. Обезумевшая от горя Жобелия, которая рвала на себе волосы, металась и выла, утихла ровно настолько, чтобы подтвердить: ее сестра решила опробовать новый способ консервирования, а для приготовления заливки взяла топленое масло из молока буйволицы и смесь растительных жиров.
Моя память не сохранила картину пожара. Не помню ни дыма, ни языков пламени, ни своего падения из окна в декоративный пруд с рыбками; не помню, как подхватывал меня на руки отец и как кричала мать. Не помню ни похорон, ни панихиды. Единственное, что запомнилось мне с непостижимо‑статичной, фотографической точностью, – это обгоревший сруб, который долгие недели и месяцы чернел остатками закопченной каменной кладки и парой обуглившихся балок на фоне сине‑холодного зимнего неба.
По‑моему, из нас двоих Аллан острее переживал потерю родителей: он был старше и понимал, что никогда больше их не увидит, я же мало что смыслила и все ждала возвращения папы с мамой из неведомых краев. Видимо, утрату смягчал и весь уклад общинной жизни – в среде Непросвещенных нам пришлось бы туго, а так мы с Алланом не чувствовали себя сиротами: наше благополучие, воспитание и образование стало делом чести всех членов Общины, а не какой‑то одной семьи.
Наверное, ощущение потери пришло ко мне только через год, с восстановлением особняка, а пока под открытым небом чернел продуваемый всеми ветрами остов, у меня еще была надежда, что родители найдут путь домой… Но вот сруб подвели под новую кровлю, восстановили балки и стропила, обшили стены вагонкой, закрепили шифер – и мои надежды стали медленно, но безвозвратно таять, как будто и тес, и рейки, и шифер, и железные скобы пошли не на постройку нового жилья, а на запоздалое сооружение огромного мавзолея, где предстояло поселиться моим таинственно исчезнувшим родителям, но куда им уже не было дороги.
У меня сохранились смутные, противоречивые воспоминания о том, как я воображала обитающих в новом доме отца с матерью: они скользили неприкаянными призраками, разглядывая свежие половицы и блестящие шляпки гвоздей; но даже эти образы растворились во времени, так что восстановленный и по‑иному отделанный дом превратился в непримечательную общинную постройку.
Если верить наиболее примитивным положениям психологии, я должна была бы возненавидеть этот особняк, и, в первую очередь, чудом уцелевшую библиотеку, где еще много лет витал неистребимый запах дыма, но почему‑то вышло наоборот: мне полюбился этот большой зал и многочисленные книги, от которых едва уловимо тянуло дымком и затхлостью: для меня это был дух прошлого, поэтому во время своих занятий я вбирала в себя нечто большее, чем книжные знания, – я впитывала память об отце с матерью и о нашем былом счастье, сгоревшем в огне.
Насколько я знаю, для моего деда потеря сына стала чудовищной трагедией. Словно был еще какой‑то Бог, в которого он не верил: жестокий, своенравный и докучливый, который не просто вещал с неизмеримых, глухих высот, а еще и двигал людьми и событиями, как пешками в своей игре; ненасытный, злобный, властолюбивый, изощренный Бог, который не прощал ошибок и – в отместку или в назидание – пикировал с высоты на людские жизни и судьбы, как ястреб – на полевую мышь. Если смерть моего отца и поколебала веру деда, этого никто не заметил, но я знаю, что и по сей день он скорбит о сыне и раз в полгода просыпается от страшного сна, в котором горят стены, беснуются языки пламени, а сквозь клубы черного дыма доносятся крики и стоны.
С той поры жизнь потекла по другому руслу: в общем и целом, дела идут неплохо, наши ряды множатся (во всяком случае, так мне казалось), но все сложилось бы иначе, если бы Элис и Крис остались в живых, а Сальвадор мог разделить свою старость с Аасни и Жобелией. Но нет: трое умерли, а Жобелия сначала отдалилась от Общины, а потом и вовсе от нас ушла.
Моя двоюродная бабка скорбела безутешно, страстно, эпически: она буквально рвала на себе волосы – все слышали такое выражение, но мало кто видел, как это происходит. Впрочем, я и сама не видела этого воочию, но последствия были просто жуткими.
Жобелия отказывалась от пищи, перестала готовить и вообще не вставала с постели. Она считала, что пожар случился по ее вине: в ту ночь она пошла спать, вместо того чтобы остаться на подхвате у Аасни и следить за скороваркой; более того, она вбила себе в голову, что трагедии бы не произошло, сообрази она вовремя прочистить предохранительные клапаны, которые – сестры об этом знали – уже давно забились овощной массой, отчего давление нагнеталось сверх установленной нормы. Жобелия, которая, не в пример сестре, никогда не пренебрегала правилами безопасности, кляла себя, что не отвела беду.
Однако мало‑помалу Жобелия приходила в чувство. Она начала вставать и есть, хотя сама теперь не готовила даже простейшие блюда. Калли и Астар, дочери Жобелии, тихо и незаметно заняли место своей покойной тетки, встали к плите, взяли на себя уход за матерью и все домашние хлопоты семьи Умм. А Жобелия добровольно обрекла себя на затворничество, не занималась домом и не проявляла видимого интереса к хозяйству; она обреталась без дела в четырех стенах и почти не разговаривала с родными. Через год после пожара, день в день, никого не предупредив, она ушла из Верхне‑Пасхального Закланья.
В оставленной ею записке мы прочли, что она отправилась навестить свою родню – которая теперь жила в Глазго – в надежде на примирение. Позже, по слухам, они кое‑как нашли общий язык, но при этом Жобелия искала только прощения и понимания, а не пристанища; она и оттуда уехала – на этот раз неведомо куда. Астар, Калли и Сальвадор, кажется, смутно верят, что она еще жива и находится под опекой, но ее дочери в ответ на любые расспросы только замыкаются в себе, а Сальвадор сильно гневается.
В моем представлении, после того пожара дедушка изменился до неузнаваемости. Внешним признаком этих перемен стало его пристрастие к белым одеждам вместо черных; что гораздо важнее – он утратил значительную долю своей увлеченности и энергии; на какое‑то время, как рассказывали близкие ему люди, Общину даже охватил дух уныния, потому что ласкентарианское вероучение сбилось с проторенного пути. В конце концов жизнестойкость веры все же восторжествовала, а дед ощутил бодрость и прилив внутренних сил, но, как я уже говорила, наше бытие так и не вернулось в прежнее русло, хотя с виду все шло гладко.
Ничуть не сомневаюсь, что для меня этот пожар тоже не прошел бесследно. Мои воспоминания начинаются с образа щемящей синей пустоты, запаха отсыревшего пепла, стонов двоюродной бабушки; через два года ко мне пришел Дар Целительства.

Глава 16

В пределах и за пределами наших угодий у меня всегда были заветные местечки, какие находит для себя каждый ребенок, – они служат надежными ориентирами в пространстве, да и потом на долгие годы сохраняют для нас особый смысл, особенно если мы не покидаем родные края и если в окружающем мире не происходит больших потрясений. Для многих ребят эти тайные уголки становятся спасительными укрытиями; в моем случае они были просто островками тайны, потому что у меня не возникало желания сбежать из Общины и где‑нибудь спрятаться – разве что от чрезмерного внимания.
В детстве нас с Алланом холили и лелеяли; в Общине дети, можно сказать, катаются как сыр в масле: к ним все относятся с трепетом, ведь они символизируют союз двух душ и сами воплощают душевную чистоту; а нам с братом позволялось еще больше, чем другим, из‑за той трагедии, которая оставила нас сиротами. Поскольку я была високосницей и Богоизбранницей, меня баловали даже сильнее, чем брата; чтобы мы не страдали от тяжелой потери, нас постоянно окружали любовью и заботой и выполняли все наши капризы, за исключением самых вопиющих; в силу этого Аллан, по идее, не должен был ощущать мое превосходство, если, конечно, сам не терзал себя муками, которые именуются завистью.
Думаю, любой другой осиротевший ребенок был бы окружен в Общине такой же теплотой, какая досталась нам с братом, но мы, ко всему прочему, были внуками Основателя: он переносил на нас свою любовь к покойным сыну и снохе, а также столь пристально следил за нашим воспитанием, что любое проявление доброты к нам расценивалось, по сути дела, как знак личного уважения к Сальвадору (в каком‑то смысле такие проявления были даже предпочтительнее, потому что не отдавали заискиванием).
Впрочем, не следует думать, будто любой ребенок в Общине может ходить на голове; отнюдь нет, но если ты не злоупотребляешь своим привилегированным положением и не вступаешь в открытую конфронтацию со взрослыми, то имеешь все шансы провести в Верхне‑Пасхальном Закланье вполне счастливое детство и впоследствии с большой долей убедительности говорить, что это были лучшие годы твоей жизни.

***

Я устроилась на остове старого самосвала, который проржавел до дыр, порос крапивой и упокоился в паре миль к западу от фермы, в окружении молодых сосенок. Сидя на крыше кабины, я не сводила глаз с коричневатой поблескивающей ленты вьющейся внизу реки. На другом берегу, за камышами и бурьяном, на зеленом выщипанном лугу паслись коровы фризской породы, которые медленно дрейфовали слева направо и всем своим видом выражали неизбывное удовлетворение.
Бабушку Иоланду я проводила до автомобиля, подбадривая ее добрым словом и скромно отказываясь от предложений дальней помощи. На прощание она меня обняла и расцеловала, а потом добавила, что заночует в Стерлинге, чтобы на всякий случай быть поближе ко мне. Я заверила, что нет никакой необходимости так себя связывать. Иоланда сказала, что запланировала это с самого начала, а потому сейчас доедет до города, снимет номер в гостинице и сразу позвонит Вудбинам, чтобы оставить свои координаты. У меня не хватило духу остудить ее пыл, и мы с ней решили, что так тому и быть. Она отъехала, почти осушив глаза. Помахав ей вслед, я вернулась на ферму.
Там мне оставалось только уединиться у себя в спальне – скромной каморке с верхним окном и наклонным потолком. Ее обстановку составляли гамак, небольшой деревянный стол со стулом, комод со стоящей на нем керосиновой лампой и задвинутый в самый угол покосившийся шкаф. В нем хранились немногочисленные (весьма и весьма немногочисленные, так как посылка из Бата еще не пришла) предметы одежды и кое‑какие сувениры, привезенные из ближних поездок. Вот, пожалуй, и все.
Если судить по этому перечню, как же мало накоплено за прожитые годы, подумала я. Но при этом они оказались такими насыщенными! Всей своей жизнью, всем лучшим в себе, всем своим существом я была связана с Общиной, с этими людьми, угодьями и постройками, со здешним укладом. Если мерить меня какими‑то мерками, их надо искать именно в этом, а не в презренных личных благах.
По прошествии некоторого времени я сообразила, что не забрала свой вещевой мешок – он остался в особняке. Да ладно, мне сейчас не больно‑то требовалось его содержимое. Я переоделась в грубую блузу из отбеленного полотна, с изношенными манжетами и воротником, а сверху набросила старую твидовую куртку с потертыми кожаными заплатами на локтях. Видимо, раньше она принадлежала какому‑то рыболову‑любителю: когда ее привезли для меня из городского благотворительного магазина, в одном из карманов обнаружилась наживка в виде мухи. Кожаные брюки переодеть не получилось: у меня было две пары на смену, только они еще не прибыли из Бата. Разгладив поля дорожной шляпы, я повесила ее на гвоздь, вбитый с внутренней стороны в дверцу шкафа. После этого вышла пройтись вверх по течению реки – и в конце концов присела на крышу самосвала.
По‑видимому, можно сказать, что я предавалась медитации, но это было бы преувеличением. На самом деле я вымывала, выпускала из себя все, что со мной произошло, и воображала, что открывшаяся моему взгляду река – это и есть поток событий минувших девяти дней, который уплывает вдаль, не оставляя после себя ничего, кроме тонкого слоя ила.
Перед возвращением на ферму, к деду, мне хотелось очиститься, освободиться от всех обвинений.
Случившееся не укладывалось в голове. Баночка жлоньица впервые попалась мне на глаза в доме Поссилов – у меня и в мыслях не было ее похищать. Я прочла записку на оберточной бумаге, хорошо запомнила, как выглядели буквы (достаточно похожие на почерк Сальвадора, чтобы не вызвать подозрений) и какова была на ощупь эта обертка, а теперь даже вспоминала ее запах.
Найдя у себя в котомке драгоценный бальзам, я увидела в этом жест доброй воли и практической поддержки; мыслимо ли было заподозрить подвох?
Оставалось только гадать, кто меня подставил и с какой целью. Выходило, что улыбки моих единоверцев из Ордена могли сочиться ядом. Как‑никак, я занимала привилегированное положение – исключительно благодаря дате своего появления на свет. Бесспорно, у меня был Дар Целительства, что располагало ко мне членов Общины, но и то и другое выглядело скорее дополнением к главному и не затрагивало основ нашей веры в ее чистом виде. Одно из положений нашего вероучения сводится к тому, что рожденный двадцать девятого февраля возвышается и совершенствуется постепенно, по мере того как укрепляется его понимание заключенных в этом событии смыслов и символов, а вовсе не выходит из материнского чрева этаким полубогом (иначе как объяснить, почему рожденные в этот же день, но задолго до становления нашей веры, не отличались каким‑то особым умом или талантом?). В некотором смысле рождение високосника – это вопрос случая, хотя в «Правописании» отмечено, что Господь все же тронул чашу весов перстом, а то и десницей. Итак, не мог ли кто‑то из наших позавидовать моему положению и сверхъестественным способностям, сочтя себя самого более достойным и более чистым? Теоретически каждый должен был бы за меня радеть, оказывать мне всяческую поддержку и если не боготворить, то хотя бы уважать и ценить, ибо Господь вряд ли позволил бы тому, кто не наделен никакими достоинствами, родиться с видами на такой статус и такой дар; однако не стоит обманываться: теория далеко не всегда проникает в закоулки человеческой души, а наши единомышленники подчас грешат непоследовательностью, завистью и даже ненавистью.
Мне было трудно представить, чтобы дед пошел на это по собственному почину; впрочем, отвешенная мне ни с того ни с сего унизительная пощечина придавала таким рассуждениям некоторое правдоподобие. Неужели Сальвадор в чем‑то мне позавидовал? Нет, это вздор: вся его жизнь, с момента второго рождения на штормовом побережье острова Гаррис, была продвижением к этому возвышенному статусу, который передался сначала его сыну Кристоферу, затем мне, а впоследствии мог перейти к моим потомкам (что, впрочем, совсем не обязательно: любой високосник‑ласкентарианец есть високосник‑ласкентарианец, но так уж получилось, что статус Богоизбранника до сих пор передавался из поколения в поколение именно у нас в роду, а такие совпадения легко приобретают инерцию и становятся традицией, если не догматом), но кто бы поручился за его здравомыслие перед лицом скорой кончины?
Аллан тоже мог потенциально рассматриваться как злоумышленник; при другой системе наследования наша Община и весь Орден могли бы перейти под его власть (неясно, правда, какое место должны в таком случае занимать Бриджит и Рэя, Калли и Астар, да тот же дядя Мо? Ведь ни один брак Сальвадора не был санкционирован ни государством, ни официальной церковью). Но что он выигрывал лично для себя? Мою дату рождения нельзя подвергнуть сомнению – половина женщин Ордена засвидетельствовала мое появление на свет; один из основных принципов нашего вероучения тоже изменить нельзя – грош нам цена, если мы не верим в избирательную природу благости, когда судьба указывает на один день из тысячи четырехсот шестидесяти одного. Аллан успел во многом прибрать к рукам повседневное управление Орденом; у него было больше полномочий, чем я бы пожелала для себя, и мы с ним практически не спорили по поводу того, какой будет деятельность Ордена, когда в силу печального события настанет время моего вступления во власть. Любые нападки на меня означали бы покушение на Орден в целом, на всю веру, которая, собственно, и дала Аллану нынешние полномочия.
Калли? Астар? Вместе или поодиночке они в принципе могли увидеть во мне угрозу своему авторитету, но обеим скорее светило все потерять, нежели хоть что‑то выиграть. Эрин? Джесс? Кто‑нибудь другой, лелеющий надежду в будущем году произвести на свет високосника, а до того на всякий случай убрать с дороги или хотя бы опорочить меня?
Все мои предположения напоминали гадание на кофейной гуще.
Что же касается способа осуществления этой козни, добраться до склянки не составляло труда: она традиционно хранилась на алтаре, в незапертом ларце, а двери зала собраний были открыты в любое время суток. Столь же легко было получить доступ к моим вещам; помню, я собиралась в дорогу у себя в спальне и там же оставила котомку, пока совещалась с дедом, Алланом и Эрин. Потом еще заходила в мастерскую к брату Индре, чтобы проверить, как продвигается работа над автокамерой, а после этого вынесла котомку из дому и оставила без присмотра у входа в зал собраний, пока мы молились и пели.
Кто угодно мог проскользнуть ко мне в комнату или подбросить склянку в мешок возле зала собраний; моя дверь не запирается, равно как и все остальные двери фермерского дома, – никому не приходит в голову охранять личную собственность или трястись над своим имуществом; у нас в Ордене вообще не принято оглядываться по сторонам и подозревать своих.
Последняя возможность подбросить реликвию представилась злоумышленнику во время проводов, когда меня усаживали в лодку‑автокамеру. Кто же нес мою котомку с фермы? Сколько рук держало ее по очереди, прежде чем передать мне?
Я вспомнила, что баночка жлоньица лежала на самом дне вещевого мешка; значит, ее спрятали туда загодя, а не бросили сверху в последний момент; с другой стороны, сосуд был настолько миниатюрным, что за время моего беспокойного путешествия вполне мог провалиться на дно. Когда вещи уже были собраны, я дважды заглядывала в котомку: вначале положила туда сухой паек, а потом флакончик речного ила; наверное, мне бы бросилась в глаза склянка с бальзамом, но опять же, в силу ее малого размера, этого могло и не случиться.
Сыщица из меня никудышная, подумала я. Вначале не сумела отыскать Мораг, а теперь вот не могу сообразить, когда, как и зачем некто выставил меня заурядной воровкой.
Расстроенная собственным тугодумством, я поднялась с места, скрипнув брюками (хорошо еще, что не суставами), отряхнула одежду, попрощалась с рекой и побрела в Общину навстречу своей судьбе.

***

Когда я вошла в особняк, было около шести; Аллан выглянул из конторы и сообщил, что Сальвадор поужинал раньше обычного и теперь отдыхает, а если он захочет со мной встретиться и поговорить, меня вызовут. Я отправилась в фермерский дом, где перекусила вместе с братьями и сестрами в непривычно натянутой обстановке, которую разряжали только дети, да и те шумели и озорничали меньше обычного. Сестра Калли, дежурившая по кухне, вообще не удостоила меня ни единым словом и устранилась от подачи еды. Астар оказалась более приветливой, хотя вела себя сдержанно: она просто стояла рядом и поглаживала меня по плечу. Молодежь пыталась задавать какие‑то вопросы, но сестра Калли и брат Калум каждому затыкали рот.
Я вернулась в особняк. Предупредив сестру Эрин, что буду в библиотеке, начала перечитывать «Правописание» в старой редакции, но из‑за тревожного волнения далеко не продвинулась, а потому просто осталась сидеть среди тысяч томов и прикидывала, сколько уже прочла и сколько еще предстоит освоить.
Потом я взяла с полки «Государя» и перечла любимые места, а после этого вернулась к Эрин и доложила, что перехожу в зал собраний – бывший бальный зал с органом.
Сев за старинный инструмент, я стала беззвучно наигрывать пьесу, лишь бегло касаясь пальцами клавиш, а ступнями – педалей, вытаскивала регистры и парила над клавиатурой, ласкала и молотила, напевала и нашептывала, но главное – слушала звучавшую у меня в голове мелодию, наслаждаясь ее ровным течением, пульсирующей властностью, пронизывающей реверберацией. Так я играла до боли в пальцах, и тут за мной явилась сестра Джесс.
Она привела меня в гостиную дедовых покоев и удостоверилась, что он готов меня принять. Выйдя из спальни, Джесс прикрыла за собой дверь.
– Вторично принимает ванну, – сообщила она с видимой досадой. – Что‑то на него сегодня нашло. Ты не против, если придется подождать?
– Не против, – ответила я.
Джесс заулыбалась:
– Предложил нам с тобой освежиться напитками. Как ты смотришь?
– Это можно, – согласилась я с ответной улыбкой.
Сестра Джесс открыла бар; от виски я отказалась, еще не вполне избавившись от вчерашнего похмелья, и попросила бокал вина. Сама сестра Джесс предпочла виски, щедро разбавленное водой.
Мы уселись на отдельные кушетки – с дощатыми сиденьями, но в остальном роскошно‑мягкие. Сестра Джесс – лекарша; у нее стройная фигура и длинная черная коса. Ей лет сорок; она примкнула к нам без малого четырнадцать лет назад. Ее дочке Элен тринадцать лет; возможно, Сальвадор приходится девочке отцом, а может быть, и нет.
Нам с Джесс всегда удавалось найти общий язык, хотя иногда мне кажется, что она считает мою способность к целительству покушением на ее сферу влияния.
Я рассказала ей о своей поездке на юг страны; она призналась, что поначалу сочла безумием водный поход в Эдинбург на автокамере, но теперь похвалила меня за успешную навигацию. Мои манипуляции с семафорами понравились ей куда меньше, но она сдержалась. Поскольку мне не поступало прямого запрета на рассказы о сделанных в Англии открытиях, я взяла с нее слово молчать и поделилась подробностями карьеры Мораг‑Фузильяды. Сестра Джесс часто‑часто заморгала и едва не подавилась.
– Ты смотрела это видео? – не поверила она.
– Ну да, по чистой случайности.
Она покосилась на дверь дедовой спальни.
– Так‑так; интересно, что он об этом думает.
– Это Аллан ему донес?
Еще раз покосившись на дверь, она склонилась ко мне и шепнула:
– Думаю, он подслушивал из‑за конторской двери.
– Ясно.
– Давай‑ка еще нальем, – предложила Джесс – И свет пора зажечь.
Мы засветили лампы и наполнили бокалы.
– Как здоровье Сальвадора? – осведомилась я. – В порядке?
Джесс тихонько посмеялась:
– Здоров как бык. Самочувствие отличное. Правда, в последнее время слегка переутомляется и злоупотребляет спиртным – как мне кажется, без остатка отдает себя работе над священным текстом.
– Вот оно что, – сказала я. – Как же он один справляется?
– Ему Аллан помогает, а иногда еще и Эрин.
– Что ж, это хорошо.
– По крайней мере, он при деле, – шепнула Джесс, держа под наблюдением дверь. – А то извелся бы в ожидании Праздника.
– Думаю, другим тоже не терпится.
– У других‑то больше причин, чем у него, – заговорщически прошептала Джесс; я постаралась изобразить конспирацию. – Ладно, не важно. – Она отстранилась. – Ты лучше расскажи, как сидела под арестом. – Прикрыв рот ладонью, она захихикала.
Я приступила к заключительной части своей истории, благо успела отточить этот рассказ до блеска. Дело уже шло к появлению бабушки Иоланды, а Джесс все так же хихикала и не могла успокоиться при мысли, что меня арестовали, да еще и показали по телевидению; в какой‑то момент мы обнаружили, что наши бокалы пусты. Джесс приложила ухо к дверям и на цыпочках подошла к бару, попутно шепнув: «Поет в ванне».
– Спасибо. – Я приняла у нее наполненный бокал.
– Твое здоровье.
– Не сглазить бы.
– Стало быть, ты встречалась с Иоландой?
– У нее на тебя зуб, – призналась я, когда мы снова уселись на кушетки, и продолжила рассказ с того места, где остановилась.
Мне оставалось совсем немного, когда в ванной зазвонил подвесной колокольчик; Джесс вытянулась в полный рост, одернула серое платье‑рубашку и поспешила к двери. Я тем временем расшнуровала ботинки.
Она просунула голову в щель; из‑за двери раздался голос деда; Джесс обернулась и сделала мне знак войти. Осушив бокал, я направилась в спальные покои.
Впустив меня, дверь закрылась.
Дед раскинулся на высоких подушках. Вдоль круговой полки горели свечи, наполнявшие комнату мягким желтоватым светом и стеариновым душком. Под рукой у деда в маленькой бронзовой курильнице стояли восточные ароматические палочки. Сальвадор был грузноват, что еще более подчеркивали пышные одежды; бледное лицо окружал пушистый ореол тщательно высушенных седых кудрей. В таком виде он напоминал гибрид Будды и Санта‑Клауса. Его взгляд устремился на меня.
Я сделала Знамение и поклонилась; под моими ступнями в носках ложе осело, как океанская пучина. Когда я распрямилась, Сальвадор скупо кивнул и указал на место слева от себя.
Сидеть по правую руку было бы почетнее, но я слишком уж размечталась. Пришлось устроиться по‑турецки с указанной стороны. Ложе Сальвадора, занимавшее всю спальню целиком, было единственным местом во всей Общине, где позволялось сидеть на мягком. Ягодицам, привыкшим к деревянной доске, сразу стало неуютно.
Запустив руку под огромную подушку, Сальвадор вытащил бутылку и два стакана толстого стекла. Один протянул мне, второй поставил на полку рядом с собой и плеснул в каждый немного виски. Неужели опять пьянствовать, подумала я. Ну, ничего не поделаешь.
Сальвадор, храня мрачное выражение лица, поднял стакан. Мы выпили. Виски оказалось мягким, я даже не поперхнулась.
Дед глубоко вздохнул и откинулся на подушки. Потом повертел в руках стакан и с расстановкой заговорил:
– Ну‑с, Исида, не хочешь ли признаться в своих побуждениях?
– Дедушка, я не брала бальзам. Он каким‑то образом оказался у меня в котомке, – ответила я. – Не знаю, как он туда попал; я это обнаружила только в доме Герти Поссил.
Дед долгим взглядом посмотрел мне в глаза. Я не дрогнула. Он покачал головой и уставился в пространство.
– Значит, ты ни при чем; не догадывалась ни сном ни духом.
– Совершенно верно.
– В таком случае, кого же ты подозреваешь, Исида?
– Не хотелось бы никого обвинять. Я и сама думала, кто мог на это пойти, и получается, что кто угодно. Просто не представляю.
– По слухам, ты утверждаешь, будто при сем была… записка. – Последнее слово он произнес с особой брезгливостью, словно поневоле взял двумя пальцами какую‑то гадость.
– В ней было сказано: «На крайний случай» или как‑то так, точно не помню. И вместо подписи – буква «С».
– Надо думать, она утрачена.
– Да.
– Неужели у тебя не возникло ни малейшего подозрения? – скорбно спросил он. – Неужели тебе не показалось странным, что я надумал подсунуть тебе нашу реликвию, последнюю нить, связывающую нас с Ласкентайром, когда сам же направил тебя к Неспасенным?
Я смотрела в стакан:
– Это показалось мне знаком доверия. – У меня вспыхнули щеки. – Мне было удивительно и лестно, но я ровным счетом ничего не заподозрила; расценила это как твое благословение, как талисман для успешного завершения моей миссии, который и ободрит, и поможет.
– И что же? Помог?
– Нет.
– Но ты запустила в него руку.
– Это так. Только… Ничего не вышло. Сама не знаю почему. У меня была надежда услышать глас Божий, но…
– Тогда ты решила испробовать дурман, которым отравляют себя Неспасенные.
– Да.
– Однако и это не помогло.
– Не помогло.
Покачав головой, он допил виски. Бросил взгляд на мой стакан и потянулся за бутылкой. Я тоже расправилась со своей порцией. Он плеснул еще спиртного нам обоим. Я прокашлялась, из глаз потекли слезы.
– Надо понимать, Исида, что наша сестра Мораг обязана своей славой не… духовной музыке, и вообще не музыке, а выполнению половых актов перед кинокамерой для последующей продажи этого материала всем Непросвещенным, которые пожелают его приобрести?
– В общем, да.
– Ты уверена?
– Абсолютно. В одном эпизоде появляется крупный план ее лица в ярком солнечном свете: она там сосет…
– Так‑так. Что ж, в этом мы пока склонны тебе верить, Исида, но полагаю, нам все же надо переступить через омерзение и убедиться воочию.
– Для этого даже не потребуется телевизор: один из коллег брата Зебедия, по имени Боз, говорит, что фотографии Мораг можно найти в любом порнографическом журнале.
Дедушка сокрушенно покачал головой.
– Нужно еще упомянуть вот что, – осмелела я. – Вполне вероятно – правда, мне не удалось найти тому подтверждений, – что Мораг по‑прежнему занимается концертной деятельностью, хотя…
– Довольно, – вспылил Сальвадор.
– Нельзя отрицать…
– Да какая разница? – Он повысил голос и отхлебнул виски.
Я тоже пригубила содержимое стакана.
– Нельзя отрицать, дедушка, что в ее нынешних занятиях тоже присутствует элемент святости. Конечно, здесь преобладают корыстные мотивы и средства распространения лжи и суетности, но все же сам акт священен, этого не отнимешь, а потому…
– Ну‑ну. – Он ухмыльнулся поверх стакана. – Много ли ты понимаешь, Исида?
Меня опять бросило в краску, но я выдержала его взгляд.
– Ровно столько, сколько сказано тобою в моем присутствии, в присутствии остальных – ровно столько, сколько сказано в твоем учении! – воскликнула я.
Он отвел глаза.
– Учения развиваются, – пророкотал его голос из‑за белых облаков растительности.
Я непонимающе посмотрела на него. Он посмотрел в стакан.
– Но не до такой же степени, – ком в горле мешал мне говорить, – чтобы мы уравняли себя с Непросвещенными в порицании любви!
– Конечно нет, – сказал он. – Об этом не может быть и речи. – Он со вздохом указал на мой стакан. – Допивай; нам нужно дойти до истины.
Я с усилием влила в себя виски. Что это – какой‑то новый обряд? Мы теперь ищем истину на дне бутылки? Что делается? К чему он клонит? Наши стаканы опять наполнились спиртным. Сальвадор со стуком опустил бутылку между двумя тяжелыми мерцающими свечами.
– Айсис, – позвал он неожиданно тихим и даже каким‑то жалобным голосом, но с прежним блеском в глазах. – Скажи, Айсис, есть в твоих словах хоть крупица правды?
– Все правда, от начала до конца, дедушка! – Я подалась вперед, и он взял меня за руку.
Растерянно и безнадежно покачивая головой, он отхлебнул виски и произнес:
– Не знаю, Айсис, не знаю. – У него слезились глаза. – Один говорит одно, другой – другое; кому же верить, кто прав? – Он сделал добрый глоток. – Конечно, я уже стар, молодость не вернуть, но мысли еще ясные, хотя кто‑то намеренно сбивает меня с толку, понимаешь? Я слушаю речи людей – и сомневаюсь в их правоте; слушаю глас Божий, а сам подчас сомневаюсь, верно ли Они говорят, хотя наперед знаю, что верно, вот я и задумываюсь: может, дело во мне? Нет, твердо знаю, что сам я ни при чем, после стольких лет… Знаю, и все тут. Понимаешь, дитя мое?
– Кажется, понимаю, дедушка.
Он сжал мою руку, лежащую на простынях.
– Умница. Умница. – Осушив стакан, он слезливо заулыбался. – Ты да я, Исида, мы с тобой не такие, как все, правда? Ты мне внучка, но ты – Богоизбранница, отмеченная Богом, как и я, правда?
После некоторых колебаний я кивнула:
– Божьей волею, согласно твоему учению – это, конечно, так.
– Ты веруешь в Господа, веруешь в глас Божий? – озабоченно спросил он, до боли сжимая мне ладонь.
– Верую, – сказала я. – Да, конечно.
– Веруешь ли ты в то, что Они говорят, что снисходит на землю, что поверяется мне?
– Всем сердцем и душой, – подтвердила я, осторожно пытаясь высвободить руку.
– Тогда почему я слышу от тебя ложь? – Он отбросил стакан и всем туловищем навалился на меня.
Я упала на спину; скрещенные по‑турецки ноги вдавились мне в грудь и в живот; пришлось отвести в сторону руку, держащую стакан, чтобы не разлить виски на простыни; другая рука сама собой сжала ворот рубашки. Передо мной маячило багровое лицо деда.
– Это не ложь! – закричала я.
– Нет, ложь, детка! Признайся! Распахни душу! Выпусти яд!
Под его тяжестью мои коленки впивались в грудь. Он стал трясти меня за плечи; из стакана лилось виски, холодившее пальцы. Я пошарила рядом, ища твердую поверхность, чтобы пристроить стакан и освободить руку, но нащупала только скомканные простыни.
– Какой еще яд? – Мне не хватало воздуху. – При чем тут яд? Моя совесть чиста!
– Не лги мне, Исида!
– Я не лгу! – кричала я. – Это правда!
– Упорствуешь? – зарычал он и снова принялся меня трясти, обдавая запахом виски. – Отягчаешь свой грех?
– Ничего подобного! На мне нет греха!
– Ты взяла святыню! Ты ее украла!
– Нет! Нет! Нет! Почему ты винишь меня?
– Потому что ты меня ненавидишь! – рявкнул он.
– Нет! Это не так! – вырвался у меня сдавленный стон. – Я тебя люблю! Дедушка, что ты делаешь? Пожалуйста, отпусти!
Откатившись на кипу подушек, он застыл на боку и уставился на меня глазами, полными слез.
– Ты меня не любишь, – прохрипел он. – Смерти моей хочешь, чтобы расчистить себе дорогу. Думаешь только о себе.
С трудом поднявшись на колени, я наконец поставила стакан на полку и положила руку деду на плечо. Он тяжело дышал, глядя на дальнюю стену.
– Не любишь, – бормотал он. – Ты меня не любишь…
– Дедушка, я не просто тебя люблю. Ты мне родной, ты столько для меня сделал, ты воспитал нас с Алланом, как собственных детей, но я люблю тебя вдвойне, потому что ты еще и Основатель нашей веры. Не могу представить, чтобы я полюбила кого‑нибудь другого хоть наполовину так сильно, как тебя, хоть на одну четверть… – Я приблизила к нему лицо. – Прошу тебя, верь мне. В моей жизни ты всегда будешь на первом месте! Что бы ни случилось! Я люблю тебя… больше всего на свете!
Отвернувшись, он уткнулся в простыню.
– Нет, – ровно и приглушенно произнес он. – Не верю. Я слышал глас Божий и узнал от Них меру твоей любви. Прежде она была безграничной, но теперь… хотя ты, видимо, над этим не властна.
Это было выше моего понимания.
– Дедушка, для каждого из нас ты означаешь все. Ты наш свет, наш наставник, наш Блюститель! Мы без тебя никуда. Без тебя мы осиротеем, но твое вероучение, твое «Правописание», твой пример всегда будет вселять в нас надежду, даже в самые лихие времена. Я знаю, что никогда не смогу стать вровень с тобой, бесполезно даже пытаться, но, может быть, как Богоизбранница, как дочь твоего родного сына я смогу достойно нести хотя бы частицу твоего света, руководствуясь твоим учением, и в конце концов сумею подобающим образом возглавить наш Орден. Это мой…
Он повернулся ко мне; в желтом свете пламени слезящиеся глаза блестели неправдоподобным блеском.
– Хорошо сказано, Исида, но ты не знаешь жизни. Мы ограждали тебя от всех тягот, не требовали жертв, избавляли от мук и сомнений.
– Во имя веры я готова на все!
Он испытующе заглянул мне в глаза.
– Не думаю, – Он мотнул головой, – Говоришь ты красиво, но… не убедительно. Ты только думаешь, что у тебя есть вера.
– У меня на самом деле есть вера!
– Она еще не прошла испытаний, Исида. Моя вера прошла испытания, а твоя…
– Так испытай меня!
– Не могу, – сказал он. – Это может сделать только Бог, и Они это сделают, через меня, но я при этом рискую тебя потерять.
– Что? – вскричала я, обнимая деда. – Что Они тебе говорят?
Он опять отвернулся.
– Ты мне доверяешь?
– Клянусь жизнью. – Я сжала объятия. Его лицо обратилось ко мне:
– По‑настоящему доверяешь?
– Безраздельно.
Мы встретились глазами.
– Айсис… – Мне показалось, он колеблется.
– Что? – Я погладила его плечи.
– Ты на меня надеешься?
– Да, я на тебя надеюсь.
– Не усомнишься?
– Не усомнюсь.
Он глубоко‑глубоко вздохнул и медленно, с трудом приподнялся над периной. Я помогла ему встать; он кивком поблагодарил. Теперь у него перед глазами оказалась полка, на которой между двух ароматических свечей стояла бутылка виски, а рядом в массивных курильницах тлели палочки благовоний. От этих запахов у меня помутнело в голове. Шагнув вперед, дед задул пару свечек, оставив одну гореть сбоку от бутылки. Потом он начал двигаться вдоль стены, задувая свечи одну за другой; в спальне стало темнее. Я озадаченно наблюдала за ним. У дальней стены, под наглухо зашторенными окнами, осталось всего две свечи. У двери в ванную он остановился, спиной ко мне.
– Нам нужно разоблачиться, – сказал он.
– Разоблачиться? – не поняла я.
– Разоблачиться, – подтвердил он и, нагнувшись, задул очередную свечку.
Я проглотила застрявший в горле ком. Мне было трудно соображать. Что еще от меня требовалось? Я же сказала, что верую, сказала, что доверяю. До меня не доходило, что могло быть у деда на уме, что ему повелел Господь, однако я знала: это нечто благое, священное, но определенно – к стыду своему, я подумала и об этом – это никак не могло быть то, что способен заподозрить испорченный ум, ибо это запрещено «Правописанием».
– Да, хорошо, – сказала я, снимая куртку и опуская ее к ногам.
Мои пальцы нащупали пуговицы на блузе. Дед набрал полные легкие воздуха и задул еще один ряд свечей, не глядя в мою сторону, а я тем временем снимала блузу и расстегивала кожаные брюки. Погасла еще одна пара свечей. Теперь во всей огромной комнате их осталось гореть не более скромной дюжины: где прежде был мягкий свет, остались сумерки; где прежде были сумерки, остался мрак. У меня пересохло во рту; стянув брюки, я положила их рядом с курткой и блузой. Дед, так и не повернувшийся ко мне лицом, застыл перед кипой подушек. Скрестив руки, он опустил их ниже пояса и чуть качнулся, когда кряхтя стаскивал через голову свое одеяние. Под ним не оказалось ничего. Я сняла носки и осталась в одних трусах. Сзади дедушкино тело выглядело большим и тучным, но, вопреки моим ожиданиям, не жирным и не рыхлым. Торс, конечно, не сужался к талии, как у молодых, а, наоборот, раздавался вширь, зато крупные, бычьи ягодицы оставались плоскими – мало кто из мужчин в таком возрасте может этим похвалиться.
– Нужно сбросить все покровы, – тихо произнес он в стену.
Сердце бухало у меня в груди, как молот. Дрожащими руками я сняла трусы.
Сальвадор воздел голову, словно впервые видел затейливый лепной потолок своей спальни.
– Пути Господни многообразны и неисповедимы, – заговорил он, обращаясь к полке. – Мы сомневаемся, раздумываем – и сомневаемся в своих раздумьях, пытаемся решить, что хорошо, что дурно, где правда, где ложь, что дано нам свыше и что идет изнутри. – Он медленно покачал головой. – Нам не дано знать ответы, и со временем наши раздумья неизбежно иссякнут. – Помолчав, он так же медленно кивнул, передернул плечами и прикрыл глаза ладонью. – Ах, Исида. – У него дрогнул голос – Всегда ли Господь прав? Я изначально верил в Их правоту, однако… – Голова свесилась на грудь, плечи затряслись.
Немного выждав, я шагнула вперед, остро ощущая свое нагое тело, и положила руки ему на плечи. Он накрыл их своими ладонями, но тут же повернулся и привлек меня к себе – его толстый живот коснулся моего, плоского.
– Мы – всего лишь пыль, Исида, – прошептал он, крепко удерживая меня за плечи. – Мы – тростинки, накрытые бурей, смытые паводком; кто мы такие, чтобы противиться Их воле?
Я тряхнула головой, пытаясь не особенно таращить глаза.
– Не знаю. – Ничего другого на ум не пришло. Он посмотрел куда‑то вниз, между нами.
– Давай присядем, Исида.
Теперь мы оба сидели: я в позе лотоса, а он – на корточках, упираясь руками в колени. Его глаза обшаривали мое тело, и я чувствовала себя чистой и благостной, но вместе с тем бесстыдной, одурманенной алкоголем и еще Бог знает чем.
– Ах, Исида, ты явилась мне в том самом видении!
– Я создана по образу и подобию Бога, как и все мы, – дрожащим голосом выдавила я.
– Нет‑нет, здесь нечто большее, – задыхался Сальвадор, не отводя взгляда. – Господь поведал… – Он встретился со мной глазами и широко развел руки. – Исида, – прохрипел он, – иди ко мне.
Из позы лотоса я встала на колени и осторожно потянулась вперед. Он взял меня за руки, привлек к себе и, обдавая теплом, заломил мне руки.
– Исида, Исида, – повторял он, зарываясь лицом мне в грудь и учащенно дыша.
– Дедушка, – выдохнула я ему в макушку, где розовела проплешина. – Что поведал тебе Господь?
– Исида! – повторил он, поднял голову и еще теснее прижал меня к складкам своего туловища. – Исида! – Его голова терлась из стороны в сторону о мои груди. – Мы в Их власти, мы у Них под надзором. Мы должны делать, как Они велят!
Его руки мяли мои ягодицы. Рот дышал мне прямо в лицо.
– Мы должны соединить свои души, детка. Мы должны причаститься друг друга! – Он впился мне в губы.
– Что? – завопила я, пытаясь его оттолкнуть. – Как же так, дедушка?
– Я все знаю! – осипшим голосом выкрикнул он, ища поцелуя. – Тебе кажется, это дурно, но я слышу Их голос!
– Да ведь это запрещено! – Я напряглась, чтобы его отпихнуть, но он норовил повалить меня на простыни. – Нас разделяют два поколения!
– Прежде было запрещено, а теперь – нет. То была ошибка. Так возвестил глас Божий. – Он пригвоздил меня к ложу; я ухитрилась соединить ноги и перевалиться набок. Он цепко удерживал меня за талию, все еще нацеливаясь с поцелуем.
– Пойми, Исида. Так предначертано. Мы с тобой – Богоизбранники, то есть избранные Господом. Общие заповеди для нас не писаны. Это священный союз: он уготован Богом!
– Но ты – мой дед! – вскричала я, прикрываясь от его настырных губ.
Его рука поползла вниз по моему животу. Я впилась в нее пальцами.
– Исида! Забудь нелепые заповеди Неспасенных! Мы отмечены, мы избраны, мы можем делать, что пожелаем и что пожелает Господь! Глупые мирские законы и правила далеки от нашего священного предназначения!
Его рука норовила достичь моего лона; прямо надо мной пыхтело и покрывалось испариной бородатое лицо; на мгновение он поймал мои губы, и я дернулась в сторону.
– Но у меня нет желания это делать! – взмолилась я.
– Что я слышу? – горько усмехнулся он. – При чем тут наши желания? Мы делаем то, что повелевает Господь! Нужно подчиниться Их воле, Исида! Мы обязаны подчиниться! Мы должны веровать, веровать и доверять! Ты обещала, вспомни!
– Всему есть границы!
– Значит, твоя любовь к Богу имеет границы, Исида? – срывающимся голосом проговорил он, настойчиво раздвигая мне ноги потной ладонью и наливаясь краской. – Значит, ты повинуешься Им, когда тебе заблагорассудится? Так? Отвечай!
– Нет, – выплюнула я, придавленная его тяжестью. – Тебе наверняка был ложный сигнал! Господь не мог такого повелеть!
– Вот как? Разве акт любви не угоден Господу? Для этого не требуется повеления! Разве Будда не по доброй воле отрекся от мирских благ? Разве Магомет не сам взялся за оружие, чтобы идти против неверных? Разве Авраам не с чистым сердцем готовился принести в жертву родного сына – и осуществил бы свое намерение, не останови его Господь? Все, что от нас требуется, Исида, – это акт любви в доказательство нашей веры. Мы должны подчиниться! – Крякнув, он вырвал руку, и она нырнула между моих плотно сведенных бедер, чтобы нащупать мое средоточие.
Приподнявшись, я сбросила с себя грузное туловище и откатилась вбок, но, когда попыталась встать, Сальвадор поймал меня за лодыжку и рывком опустил на четвереньки.
– Подчинись, Исида, не противься! Докажи свою любовь к Богу! – Он попытался взобраться на меня сзади, но я выскользнула.
– Ты не в себе! – на бегу кричала я, утопая в перине, и остановилась лишь для того, чтобы подхватить одежду. – Не может быть, чтобы Господь такого потребовал!
Дед стоял на коленях; символ его мужественности торчал вверх, подпирая толстый живот. Круглое лицо исказилось незнакомым выражением яростной, кипучей ненависти, отчего меня пробрал холод, смешанный с тошнотой.
– Отвергаешь Бога, Исида? – сдавленно выговорил он.
Я бросилась к закрытой двери. Оказалось, это не выход из спальни, а всего лишь дверь в ванную. Сальвадор вклинился передо мной и широко развел руки.
– Отвергаешь таинство единения душ? Прислонившись к стене, я никак не могла попасть ногой в штанину брюк.
– Если бы Господу это было угодно, Они бы дали мне знать, – возразила я.
– Достаточно того, что Они дали знать мне! – Он ударил себя кулаком в грудь.
Воспользовавшись тем, что я стою на одной ноге, он опять бросился в атаку. Наученная опытом, я отпрянула в сторону, но при этом выронила куртку и носки. Спотыкаясь на перине, зажала локтем блузу и натянула брюки. Со второй попытки я уже не ошиблась дверью. На пороге попыталась отдышаться, а дед так и маячил бледной тенью возле ванной комнаты; в мерцании свечей его грудь и живот вздымались при каждом вдохе. Пенис бессильно обмяк. Дед утер испарину.
– Ах ты, иуда, – прошипел он.
– Дедушка, опомнись… – начала я, застегивая блузу.
– Язычница! – Под робким свечным огоньком у него брызнула слюна. – Отступница! Неверная! Еретичка! Неспасенная тварь!
– Это несправедливо, дедушка, – выговорила я, заправляя блузу в брюки. – У тебя…
– Несправедливо? – ядовито передразнил он. – А что справедливо? Господь не вершит справедливость, Господь повелевает. Ты не вправе Их ослушаться.
– Я Их не ослушалась. – У меня навернулись слезы.
– Ты мне не веришь, – прошептал он.
– Готова поверить, что ты… запутался. – Я прикусила губу.
– Ах, вот как? Девчонка! Тебе не дано понять слово Божье.
– Когда услышу – пойму.
– Какое самомнение, Исида! Ты грешишь против Бога, грешишь против собственной веры.
Качая головой, он заковылял по перине туда, где бросил свое облачение. Пока он надевал его через голову, я успела собрать носки, трусы и куртку.
– Лучше нам забыть этот случай, дедушка. – Я натянула носки.
Оглядевшись, он нашел стакан, заброшенный его рукой в дальний угол, и плеснул себе виски.
– Я тебе это попомню. И Господь тоже не забудет. Прощение и забвение еще надо заслужить.
Я уже стояла в куртке.
– Как бы то ни было, нам обоим лучше забыть все, что здесь произошло.
– Ты, милая, воровка и еретичка, – ровным тоном изрек он, придирчиво изучая виски в своем стакане. – Не в моей власти даровать тебе прощение.
– Я не воровка и не еретичка. – Помимо воли, у меня хлынули слезы и ручьями потекли по разгоряченным щекам; я кляла себя за такое ребячество. – Это ты заблуждаешься, а не я. – Меня душили неистовые рыдания. – Я не совершила ничего дурного, ровным счетом ничего. Меня оболгали, а ты еще… ты пытался овладеть родной внучкой!
Сальвадор презрительно фыркнул.
– Из нас двоих ты должен молить о прощении. – Отвернувшись, я утерла лицо трусами.
Дед отмахнулся, не глядя в мою сторону.
– Несмышленая, самонадеянная… глупая девчонка, – бросил он. – Убирайся с глаз долой. Если впредь захочу тебя видеть, то лишь для того, чтобы выслушать твои покаяния и извинения.
У меня перехватило дыхание.
– Дедушка! – в отчаянии вскричала я. – Что с тобой? Тебя как подменили! Почему ты так поступаешь?
– Исида, дитя, если ты готова покаяться и искупить свою вину – передо мной, перед всеми, кто будет на Празднике, – у тебя еще остается надежда принять подобающее участие в торжествах, – проговорил дед, по‑прежнему изучая стакан.
Прикончив виски, он поковылял в ванную и в дрожащем свете фитилей скрылся за дверью. Я еще поплакала, стоя на пороге, а потом сунула в карман мокрые от слез трусы и вышла из спальни.
В гостиной никого не было; на столике возле бара теплилась керосиновая лампа. С ботинками в руке я выскочила в вестибюль и только на крыльце, при свете настенной свечи, обулась и завязала шнурки, а потом, всхлипывая и часто моргая, сошла по ступенькам и покинула притихший особняк.

Глава 17

Густо‑синее небо над внутренним двориком, испещренное яркими звездами, обрамляло почти полную луну. До ежемесячной службы в честь полнолуния оставались считаные дни.
Из освещенных окон фермерского дома доносились неразборчивые голоса; в мастерской при кузнице приглушенно стучал молоток. У меня в носу защекотало от запахов кухни и печного дыма, обыденных и спокойных. Я ступала по булыжникам, как в тумане. Ноги сами собой вели меня к арочным воротам, откуда начинался путь к реке и мосту. Когда Община осталась позади, я остановилась под аркой и вгляделась в изгибы тропинки, сбегающей вниз, к прибрежной лесополосе. С одной стороны на тропинку падала слабая тень от садовой стены, а с другой – лунная рябь от застекленной оранжереи. На юге гигантской кобальтовой волной вздымалась гряда холмов.
Откуда‑то сзади слышалось пение под гитару; еще дальше прозвучал короткий детский смех.
Ветер шуршал кронами деревьев. Спускаясь по тропе, я сама еще не знала, куда иду и зачем. Под ногами было совсем темно, над рекой – чуть светлее; старый мост, выгнувшийся над водой, казался обманчиво прочным и надежным. На другом берегу желтела полоска света: за шторами дома Вудбинов, украшенного башенкой, горела электрическая лампа.
Добравшись до середины моста, я предусмотрительно замедлила шаги перед прогнившими досками, сквозь которые виднелся ржавый железный щит с неопознанным гербом. Над этим местом я остановилась лицом к востоку и взялась обеими руками за шершавые металлические опоры. Во мраке речные воды выглядели неподвижной твердью, и только редкий всплеск выдавал их медленное, ровное течение. Когда глаза привыкли к темноте, на водной поверхности стали видны зыбкие тени – это лунный свет пробивался сквозь дырявый деревянный настил. Я попыталась разглядеть свое отражение и даже помахала рукой, но из этой затеи ничего не вышло.
В роще заухал филин; вдалеке, на невидимой дороге, послышалось урчание автомобиля. Под мостом часто‑часто замельтешили какие‑то черные тени – не иначе как летучие мыши.
– О Господи, – зашептала я, – помоги мне.
Закрыв глаза, я замерла в темноте и начала прислушиваться душой, пытаясь уловить ясный, спокойный глас Создателя; мне хотелось раствориться во мгле, чтобы только услышать Их слова. Я услышала многое: текучий мрак реки, недовольство филина, таинственное перешептывание ветвей и листьев, протяжный, томный стон хищной птицы и ворчанье далекого поезда, умирающее на ветру. Я услышала свое сердце, которое двойным ритмом выстукивало мое имя: Ай‑Ай, Ай‑Ай, Ай‑Ай…
Перед моим мысленным взором теснились разрозненные образы и сцены; фигура деда, голос деда. Я медленно, с усилием тряхнула головой. Тяжесть мыслей подавляла все остальное; я чувствовала, что Господь со мной, что Они меня слушают, но сама так и не услышала Их глас. Хотя вокруг царил покой – неспешность реки, шепот ветерка, – в моем сознании бушевал свирепый ураган, завывала буря; мыслимо ли было в таком шуме разобрать Их слова?
Я продолжила путь по шаткому деревянному настилу, зигзагом огибавшему опасные места, и вскоре уже шагала по дорожке к дому Вудбинов. Это небольшое строение с единственной башенкой выглядело совсем игрушечным. Полоска света, заметная издалека, пробивалась из гостиной, расположенной на первом этаже. Я постучалась в дверь. У меня все еще не было твердой уверенности, что нужно призвать на помощь бабушку Иоланду.
Мне открыла Софи, которая возникла в прямоугольнике света с книгой в руке и с распущенными волосами, струящимися по плечам.
– Ай! – улыбнулась она. – Привет! Говорят, у тебя… Как ты?
Язык меня не слушался: я и рада была бы ответить, но не могла. Из глаз опять потекли слезы: тихие, беспомощные, безнадежные. Софи потянулась через порог, выронила книгу и прижала меня к себе.
– Айсис, Айсис, Айсис! – шептала она.

***

Яркая, видная собой, широкая в кости, Софи много лет остается моей опорой. Не сомневаюсь, когда‑нибудь она найдет достойного человека, о каком мечтает, уедет с ним из этих мест, станет хорошей женой и матерью. Жизнь разведет нас в разные стороны; хочу верить, у меня хватит ума принять это как должное, но пока я чрезвычайно дорожу нашей дружбой. У меня часто возникает вопрос, люблю ли я Софи, и ответ всегда оказывается утвердительным, хотя это чувство подруги, а не любовницы. Я также спрашивала Софи, как она ко мне относится; она тоже говорит, что любит меня всем сердцем, но сердце у нее, как я понимаю, большое, и в нем найдется место для многих других. Возможно, я оставлю в нем свой след, но в один прекрасный день меня все же потеснит добрый, хороший человек. Надеюсь, я не стану терзаться ревностью. Надеюсь, ей встретится такой человек; надеюсь, не слишком скоро.
Мистера Вудбина дома не было. Я лежала в объятиях Софи на диване в гостиной: ее блузка намокла от моих слез, длинные соломенные волосы спутались на груди, ноги в синих джинсах переплелись с моими. Глаза у Софи голубые с карими точками, как моря с островами. Она размеренно и по‑матерински спокойно гладила меня по голове.
После того как она привела меня в гостиную, я разрыдалась у нее на плече; она усадила меня на диван, и я кое‑как взяла себя в руки, чтобы поведать о своих путешествиях; рассказ меня слегка успокоил, и мы даже вместе посмеялись, но, когда я дошла до событий этого вечера, меня опять стали душить слезы; слова хлестали из меня, как рвота, я поперхнулась, закашлялась, задохнулась, но, выпустив из себя эту желчь, смыла ее привкус горькими слезами.
– Ох, Айсис, – выдохнула Софи, когда я умолкла, – ты, надеюсь, не пострадала?
– Еще как пострадала, – ответила я, хлюпая носом, и Софи протянула мне очередную косметическую салфетку, достав ее из картонной коробочки. – Только не физически, если ты об этом.
– Он тебе ничего не сделал?
– Нет. – Я закашлялась и осушила глаза салфеткой. – Только меня как будто… выпотрошили, вынули все внутренности, и теперь во мне пустота, а раньше там была… Вера. Родня. Община. Вся моя жизнь.
– Что же ты теперь будешь делать?
– Еще не решила. С одной стороны, хочу немедленно вернуться и открыть всем правду; с другой стороны, хочу где‑нибудь скрыться.
– Оставайся у меня ночевать, договорились? – Софи подняла голову; у нее скуластое загорелое лицо с едва заметными веснушками, которые она проклинает, но больше для виду.
– А можно?
– Конечно можно. – Она меня обняла.
Я снова положила голову ей на грудь.
– Он сказал, что не желает меня видеть, пока я не покаюсь и не принесу извинения. Но я не могу на это пойти.
– Только попробуй! – прорычала Софи с шутливой угрозой.
– Представляю, как он ославит меня перед нашими. Но, может, он все же одумается, поймет, что ему был ложный сигнал, раскается и сам попросит у меня прощения, а потом… Ох, Софи, это в голове не укладывается. – Я заглянула ей в глаза. – Не он ли подбросил мне бальзам, чтобы спровоцировать эту историю? Что у него на уме? Говорю – и сама себе не верю, но что еще можно предположить? Начинаешь думать, что Дьявол не просто существует, но вселился в него.
– Богословие – это по твоей части, – сказала Софи. – Тут я – пас. По мне, он просто грязный старикашка.
– Да ведь он – наш Основатель! – запротестовала я, села на диване и взяла ее за руки. – Мы всем ему обязаны: он открыл нам истину, осветил путь. Я в этом не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в нашей вере. Просто мне трудно поверить, что это был он; в нем появилась какая‑то бесовская одержимость.
– Не иначе как это от старости, Айсис, – негромко проговорила Софи. – Чует, что недолго ему осталось.
– Что ты говоришь? – вырвалось у меня. – Он всегда будет во Славе! Его ожидает такая будущность, по сравнению с которой земной путь покажется мелким, суетным и незначительным. Мы не страшимся смерти!
– Даже праведники не чужды сомнений. – Софи сжала мне руку. – Тебе никогда не приходило в голову усомниться в своей правоте?
– Нет! – заявила я. – Ну, разве что в тех пределах, в каких «Правописание» велит нам сомневаться; мы должны придерживаться веры, но не вслепую. А предписанные сомнения только укрепляют нашу веру. Как же может Сальвадор усомниться в том, что сам создал?
– Как тебе сказать. – Софи в задумчивости наморщила нос – Может, в том‑то и дело: вы все обращаетесь к нему, и только он один обращается к Богу. Кто выше, тому виднее, или как там говорится. Кто наверху, у того и власть.
– Он обращается ко всем нам, – сказала я, прекрасно понимая, что она имеет в виду.
– Пусть так, но праведник – всего лишь человек. Может, твой дед просто привык считать всех женщин Ордена своей собственностью.
– Нет, он не такой! – возмутилась я,
– Да брось ты, Айсис Это недалеко от истины.
– У нас никогда не было принуждения. Все получается естественным образом. Наша вера ставит во главу угла любовь, во всех ее проявлениях. Мы этого не стесняемся. А он был… да и сейчас остается привлекательным мужчиной. У него есть харизма. Все так считают; на него женщины сами вешались. И сейчас вешаются. – Я пригладила волосы. – Господи, что он во мне нашел?
– Запретный плод? – предположила Софи.
– Не знаю, – простонала я, снова упала головой ей на грудь и вдохнула аромат ее тела. – Мораг меня чурается. Дед пристает. Меня поносит…
– Расстройство желудка? – переспросила Софи.
– Нет, меня поносит – очерняет – кто‑то из своих.
– Ах вот оно что.
– Куда катится моя жизнь? – спросила я. – Что вообще происходит?
Софи пожала плечами; я чувствовала, что она качает головой.
В прихожей зазвонил телефон. Мы прислушались.
– Нет, это не ваши, – сказала Софи после седьмого сигнала и погладила меня по спине. – Надо подойти; может, за отцом придется ехать…
Она вышла.
– Слушаю. – Пауза. – Алло!.. Алло?
Софи заглянула ко мне, с усмешкой держа трубку возле уха:
– Не разбери‑поймешь… – Она еще немного послушала и нахмурилась. – Музыка играет… Вроде кто‑то снует… Посуда звякает… – Ее лицо приняло недоуменное выражение, уголки рта поползли вниз, на шее обозначились жилки.
Она протянула трубку в мою сторону, и как раз в этот миг оттуда послышался металлический лязг и приглушенный выкрик. Софи пришла в замешательство. Недоверчиво оглядев трубку, она поднесла ее к уху.
Я вскочила с дивана. Нечто почудилось мне в этом выкрике… Софи слегка отстранила трубку, чтобы мы могли слушать вместе.
– …падает, зараза, – раздался искаженный телефонной линией голос.
В его звучании было что‑то странное: механическое и в то же время размытое.
– Номер вроде бы тот… вы слушаете?
Софи с озадаченным видом прижала палец к губам.
– Тьфу ты, автоответчик. Я, это… – В трубке опять звякнуло. – В общем… – Голос сбился на неразборчивое бормотание. – Номер‑то какой?.. Да вроде пра… праль… правильный. Пардон, пардон, пардон… я чуток… чуток… устал, понимаете? Я что хочу сказать – послание получил. Мне, значит, прибыть завтра, так? Короче, приеду. К вам. Звоню сказать… Надеюсь, это… – Молчание, приглушенный лязг и звон посуды.
Софи прикрыла трубку ладонью.
– Ничего себе, – шепнула она. – Надо же так напиться.
– Угу, – подтвердила я.
Сомнений не оставалось. Я узнала этот голос. Мы снова стали слушать вдвоем. Кто‑то шаркал по полу, кто‑то шуршал крахмальной тканью. Затем:
– …соскочил… ч‑ч‑черт… с комода… ну, вообще… Я… я… щас иду. Вы там… Это… ладно. Значит, завтра. – В трубку тяжело задышали. – Завтра. Сам за ней приеду. Доброй ночи. – В трубке раздался щелчок, и голос умолк.
Мы с Софи уставились друг на дружку.
– Бред какой‑то, да? – У нее вырвался нервный смешок.
Я кивнула. Она вышла в прихожую, чтобы повесить трубку.
– Видимо, не туда попали.
Застыв на пороге, я прикусила губу и скрестила руки на груди. Софи положила руку мне на плечо.
– Что с тобой?
– Ничего, – сказала я. – Просто этот голос показался мне знакомым.
– Неужели? – засмеялась Софи. – Выходит, напрасно я отмалчивалась?
– Сама не знаю. – Я не на шутку растерялась. – Кажется, это звонил мой дядя Мо.
– Вот как? Тот самый, актер? Из Брэдфорда?
– Точнее, из Спейдтуэйта. Ну да. Он самый.
Софи задумалась.
– Что‑то я не поняла: кому он звонил?
– В самом деле, кому? Какому‑то конкретному человеку, – сказала я. – И за кем, интересно, он приедет?
Софи прислонилась к другой стороне дверного косяка, точно так же скрестила руки и согнула в колене одну ногу, подтянув ее к себе. Мы, не отрываясь, смотрели друг дружке в глаза.
– Не за тобой ли? – тихо спросила она, выгнув брови.
– За мной, – ответила я, теряясь в догадках.

Глава 18

Я ночевала у Софи, целомудренно лежа в кольце ее добрых, больших рук; она дышала ровно, почти не ворочалась и только время от времени бормотала что‑то неразборчивое. Ее отец вернулся около часу ночи; от звонка в дверь Софи зашевелилась и открыла глаза, потом встала и пошлепала вниз. До меня донеслись приглушенные голоса; вскоре она вернулась, тихонько посмеиваясь, и сбросила халат.
– Напился до чертиков, – прошептала она, залезая под одеяло. – Ох уж эти сборища в гольф‑клубе… – Она подкатилась ко мне под бочок. – Ну ладно, по крайней мере, кто‑нибудь его всегда подвозит до дому…
Подбородок Софи ткнулся мне в плечо; я погладила ее по волосам. Она пару раз вздрогнула, один раз извинилась и затихла. В ту же минуту ее сморил сон. По лестнице приближались шаги мистера Вудбина, и меня обуял трепетный ужас: когда я оставалась у Софи на ночь, мне всегда казалось, что ее отец непременно ворвется в спальню и застукает нас в постели, хотя мы не позволяли себе ничего предосудительного. На лестничной площадке, прямо под дверью, скрипнули половицы, но тяжелая поступь, как обычно, заглохла в соседней комнате, и я перевела дух.
Софи видела какой‑то сон: она цепко держала меня за руку, то учащенно дыша, то замирая.
А мне не спалось, несмотря на смертельную усталость. Предыдущей ночью я легла поздно и просто впала в алкогольный ступор, а с утра начались мои злоключения.
Можно было подумать, прошла целая неделя с тех пор, как роскошный «ягуар» вез меня мимо лондонского универмага «Хэрродз», а потом я стояла в потемках на мосту, где следила за пируэтами летучих мышей, слушала уханье филина, но так и не уловила Глас Божий.
Короче, я опять маялась без сна, перебирая в памяти непостижимые события последнего времени: Мораг от меня шарахается, драгоценный жлоньиц утрачен, дед пристает с грязными домогательствами, а теперь еще дядя Мо, пьяный в хлам, еле ворочая языком, звонит по телефону и наговаривает сообщение о своем приезде за кем‑то из наших (за мной?), хотя у Вудбинов отродясь не было автоответчика.
Что же происходит? Куда катится моя жизнь?
Приезд этого родственника не сулил ничего хорошего. Дядюшка Мохаммед приходится братом Калли и Астар; он актер, внешне довольно импозантен, хотя выглядит старше своих сорока с небольшим – возможно, из‑за смуглого цвета кожи; в шестнадцать лет отправился на поиски славы и удачи в Лондон (ни больше ни меньше) и еще до моего рождения добился некоторой известности на телевидении, получив роль в мыльной опере о семье из Манчестера. Какой‑то язвительный столичный критик, куда более скромно оценивший дядюшкино дарование, нежели сам Мохаммед, написал, что в его актерской манере сочетаются мох, хам и мед; мусульманская община, к которой, сделавшись вероотступником, примкнул дядя Мо, всколыхнулась и потребовала опровержения. Лет десять назад дядюшкину роль убрали из мыльной оперы; тогда‑то он и подался в Спейдтуэйт (это на севере Англии, недалеко от Брэдфорда), где перебивается случайными актерскими заработками и, по слухам, подхалтуривает официантом в индийском ресторане.
Когда дядя подвизался на телевидении, это угнетало моего дедушку даже сильнее, чем переход Мо в иную веру, хотя и то и другое дед переживал болезненно; первое поколение наших единоверцев вообще наносило ему удар за ударом – Бриджит и Мо сменили вероисповедание, а осевшая в Бейсингстоке Рэя, выйдя замуж, блюла исключительно культ Мягкотелости. Вся надежда была на Калли, Астар и моего отца, но отец ушел из жизни во время пожара, и бремя первородства легло на сестер, которые по мере возможности заменяли покойного брата, объединив усилия со своей матерью и тетушкой. Не будет преувеличением сказать, что своей преданностью и целеустремленностью они спасли наш Орден от упадка и разрушения.
Я видела дядю Мо лишь несколько раз и считала его конченым человеком, но мы не отторгаем и не изгоняем своих, даже если они отрекаются от нашей веры, поэтому каждый может приехать в гости, а уж тем более на Праздник. Внешняя представительность и сердечность дяди Мо на поверку обернулись слабостью и безволием; под ними скрывалось разъедающее душу одиночество. От наших встреч у меня осталось впечатление, что Мо был бы не прочь вернуться в лоно нашей Церкви и поселиться в Общине, но к тому времени он уже оброс многочисленными связями на севере Англии, отчего в любом другом месте чувствовал себя неприкаянным и, положив на чаши весов одному ему известные узы и обузы, склонился в сторону свободного выбора, а не внутренних убеждений.
В последний раз мы с ним виделись четыре года назад, на Празднике любви; тогда он признался, что подыскивает себе жену (которую, кстати, не нашел по сей день). Вслед за тем он сделал мне предложение руки и сердца, но я однозначно расценила это как шутку. Мы с ним дружно посмеялись; мне и сейчас кажется, что это был розыгрыш, но ведь почему‑то Мохаммеда потянуло к нам именно теперь – с какой, спрашивается, целью? «Сам за ней приеду», – говорил он. За кем? За мной? Или за Мораг? Или за кем‑то еще? Но главное – для чего? И по чьей указке?
Я ухватилась за Софи, как утопающий – за спасательный круг; она причмокнула и забормотала, но не проснулась. Мне стало легче от ее тепла и близости. Весь мир вошел в штопор, потерял управление, сбился с курса, грозил безумием и опасностями, а она была мне надежной опорой.
В туалете на лестничной площадке спустили воду. Я попыталась вообразить, что этот поток смывает мои тревожные мысли, заботы и страхи, освобождая голову для сна. Такой образ, мягко говоря, не отличался убедительностью, и я тут же отругала себя за вымученные потуги на глубокомыслие. Губы даже дрогнули в полуулыбке.
Мало‑помалу сон все же одержал надо мной верх, но до этого мне пришлось не раз перебрать в уме прошедший день, долгий, сложный и прихотливый, и сделать над собой немалое усилие, чтобы отрешиться от свалившихся на меня головоломок.
Мне снилась бескрайняя, зыбкая местность из дрожащих одеял и простыней и скрытная вероломная погоня, плывущая за мной по неверному горизонту. Сквозь дрему мне померещилось какое‑то шевеление и дружеский поцелуй, но когда я проснулась, Софи давно укатила на работу, а день был уже в разгаре – яркий, умытый ливнями.

***

Ее папаша тоже убрался из дому. Я воспользовалась их ванной, а потом приготовила себе чай с тостами. Перечитала записанное рукой Софи сообщение, поступившее накануне от бабушки Иоланды: телефон ее отеля в Стерлинге и приглашение разделить с ней двухместные апартаменты; сегодня на том же листке появилась приписка с датой и временем вылета и обратного рейса. Каминные часы указывали, что Иоланда уже в аэропорту.
Дождавшись, когда утихнет очередной ливень, я пошла домой под мокрыми кронами деревьев.
Мне встретился кое‑кто из наших братьев и сестер, и я приветствовала их кивком; они тоже кивнули в ответ – как мне показалось, весьма настороженно. Мой путь лежал прямиком в контору, где сестра Бернадетта сидела за секретарским столом у двери и одним пальцем печатала на машинке.
– Сестра Исида! – Она смешалась и вылезла из‑за стола с нервной улыбкой.
– Сестра Бернадетта, – кивнула я. – Аллан здесь?
– Он у Основателя. Позвать?..
– Будь добра.
Она уже повернулась, чтобы выполнить мою просьбу.
– Да, кстати, – бросила я ей в спину, – где мой походный мешок?
– Вроде бы Аллан сказал… Сейчас посмотрю, сестра Исида. – Она торопливо шагнула за порог и засеменила через вестибюль.
Я взглянула на неоконченное письмо. Похоже, это была просьба о финансовой помощи, адресованная тетушке Бриджит, той самой, что примкнула к милленаристам в штате Айдахо. Слева от машинки лежала целая стопка аналогичных посланий, а справа – потрепанная ученическая тетрадь с именами и адресами; все строчки, предшествующие имени Бриджит, были помечены галочками. Список был составлен не по алфавиту. Я пробежала его глазами сверху вниз и, когда в коридоре уже послышались шаги, нашла имя кузины Мораг. Ее прежний адрес в Финчли, как и номер телефона, был вычеркнут. Поверх него от руки вписали подробный адрес «Ламанчи». Шаги приблизились к дверям… А еще рядом с эссекским адресом был номер телефона, вернее, три номера. У меня раскрылся рот от изумления.
Когда Аллан, неся с собой мою котомку, входил в контору, я уже отпрянула к окну. Он плотно закрыл за собой дверь, не выпуская котомку из рук. Мне нужно было собраться с мыслями.
– Айсис, – приветствовал меня Аллан, опуская мешок на пол у самого порога.
Он сменил костюм на свободный балахон, смахивающий на дедушкино одеяние. Указав на стул перед своим личным письменным столом, он произнес только одно слово: «Присаживайся», а сам опустился в вертящееся кресло.
Я осталась стоять между двумя оконными проемами. По стеклам сбегали мелкие дождевые капли.
– Добрый день, Аллан. Пришла узнать, что меня ждет.
– Вот как. – Он внимательно изучал сложенные домиком кисти рук.
– Что говорит дедушка о вчерашнем происшествии? – спросила я.
– У него… так сказать… возникла уверенность, что тебе надо покаяться. – Аллан выдавил сочувственную улыбку. – Потому что твоя душа… замутнена… неблаговидным поступком. – Глубокий вздох. – Сальвадор считает, ты предала… ну… в первую очередь, себя, но, конечно, и его, а по большому счету, могу предположить, и всех наших. Понимаешь?
– Да не брала я эту склянку, – вырвалось у меня. – Если после вчерашнего кто‑то и должен чувствовать себя обманутым, то это я.
– Что‑что? – По красивому, румяному лицу Аллана разлилось неподдельное изумление. – В каком смысле?
Я разглядывала свои ботинки.
– Не могу тебе сказать. Уж извини. Об этом буду говорить с Сальвадором.
Мой брат покачал головой:
– Боюсь, он вряд ли захочет тебя видеть, пока ты не признаешь свою вину. Похоже, у него на этот счет твердое мнение; поверь, он сегодня с самого утра – как раненый медведь.
– А как подвигается редактирование?
На какой‑то миг Аллан испугался.
– Да так, – ответил он с напускной небрежностью и пожал плечами. – Своим чередом.
– М‑м‑м, – отозвалась я, предоставляя ему возможность продолжить; он ею не воспользовался.
– Надеюсь, меня не вышвырнут за порог?
– Что ты! – Аллан замотал головой. – Конечно нет. Как мне кажется, Сальвадор склонен считать… что тебе потребуется определенный срок для размышления и молитвы. Своего рода затворничество. Возможно, ты захочешь остаться наедине со своими мыслями прямо здесь, а может, у себя в комнате или в библиотеке… – Он впал в задумчивость, будто рассматривая внезапную идею, а потом поднял брови. – Не исключено также искупительное паломничество в Ласкентайр, если предпочтешь сменить обстановку.
– Не исключено. А что будет с кузиной Мораг?
Шумно выдохнув, Аллан склонил голову набок.
– Тоже больной вопрос, – признался он. – Сальвадору видится… подлый обман, – Он покачал головой. – Не представляю, в какую сторону его поведет. У меня нет уверенности, что для Мораг найдется место на Празднике. Она всех одурачила.
– Значит, я вправе прекратить поиски?
– Видимо, да. Ты же сама сказала: концов не найти.
– Было бы достаточно… – я пожала плечами, – узнать контактный телефон, тогда я – или кто угодно другой…
– Видишь ли, – с грустью в голосе перебил Аллан, – у нас был номер телефона ее прежней квартиры, но, увы… – Он развел руками. – Она там больше не живет.
– Разве у нас нет каких‑нибудь номеров для срочных сообщений?
– Нет.
– Угу. Кто же займет ее место на Празднике? Каких‑то две недели назад вопрос стоял очень остро. Выходит, проблема решена? Или поиски продолжит кто‑то другой?
– Как тебе сказать. – Лицо Аллана опять изображало муку. – По зрелом размышлении, мы слишком остро реагировали на сложившуюся ситуацию.
– То есть?
– Очень просто. – Поднявшись с кресла, Аллан развел руками. – У нас было время подумать, пересмотреть… – Он вышел из‑за письменного стола. – Думаю, в тот день мы излишне переполошились, ты согласна? – Теперь брат стоял передо мной, широко улыбаясь, такой свежий, ухоженный, пышущий здоровьем. – Дела обстоят не так уж плачевно. Понимаешь меня?
Я медленно кивнула:
– Думаю, да.
– Так вот. – Он бережно взял меня под руку и повел к дверям. – На мелочи не отвлекайся. Тебе сейчас нужно… собраться с мыслями. А вот и твоя сума. Не сердись, что вчера так получилось. Ты же знаешь, у него крутой нрав. Разбери вещички, никуда не спеши, а если захочешь ему что‑нибудь передать, я к твоим услугам. Я… я отчаянно хочу тебе помочь, Айсис, честное слово.
Вручив мне походный мешок, Аллан нагнулся и чмокнул меня в щеку.
– До встречи, Айсис. Ни о чем не беспокойся. – Он подмигнул. – Суму, кстати, можешь оставить себе.
– Спасибо, Аллан. – Я, как могла, бодрилась.
Перебросив котомку через плечо, я стала спускаться по лестнице, думая о своем.

***

Моим первым порывом было уединиться в комнате и погрузиться в медитацию или душеспасительное чтение; еще неплохо было бы отправиться в далекий пеший поход.
Вместо этого я пошла бродить по общинной территории и через силу вступала в разговоры с нашими, заставляя себя отрешиться от обоюдной неловкости – неизбежного результата моей опалы. Первым делом заглянула в мастерскую к брату Индре, чтобы поблагодарить его за усовершенствование автокамеры, благополучно доставившей меня в Эдинбург. Индра – скромный и приветливый парень, ростом ниже меня, поджарый и мускулистый, лицом похожий на мать. При моем появлении он насторожился, но когда я заговорила о поездке в Англию, его словно подменили; мы с ним вволю поболтали и расстались по‑доброму.
Заговаривая с каждым встречным, я всем своим видом показывала, что осталась собой, а не превратилась в злонамеренную воровку. Мои странствия сослужили мне добрую службу.
Как правило, после такой важной поездки человек выходит вперед на общем собрании, чтобы поведать новости всем сразу, но мне, похоже, не светило приглашение поделиться новостями. (Я также отметила, что в этот раз никто не спешил с ритуальным омовением моих ног, а в этом уже сквозило прямое оскорбление.) Раз за разом пересказывая свои приключения, я выделяла те подробности, которые могли заинтересовать конкретного слушателя: например, хмурая Калли и осмотрительная Астар, хлопотавшие на кухне, получили непредвзятый отчет о пище Мягкотелых и о столичной моде, а также оптимистичные сведения о преобладании азиатских лиц и магазинов; кроме того, в каждой беседе с сестрами по вере я бегло касалась вчерашнего эпизода и признавала (подчас с сочувственной полуулыбкой), что дедушка в какой‑то момент проявил чрезмерную любвеобильность, но тем и ограничился. На все вопросы относительно жлоньица я отвечала честно и отмалчивалась только в тех случаях, когда собеседники (допускающие, что я ни при чем) интересовались, кто же, с моей точки зрения, мог похитить священный бальзам.
Обходя поместье, я двигалась, как в тумане, поскольку еще не прочувствовала всей серьезности положения: мне казалось, я всего лишь играю жертву несправедливости, хотя, по сути, так оно и было. Не знаю, почему у меня возникло это ощущение игры, но оно не развеялось даже после того, как я побеседовала – либо с глазу на глаз, либо в небольших компаниях – практически со всеми взрослыми обитателями Общины, не отрывая людей от дела. Приободрившись, я уже без содрогания думала, как приду на ужин и там тоже буду гнуть свою линию – если, конечно, услышу соответствующие вопросы.
Вначале я лелеяла надежду, что хоть кто‑нибудь да попросит меня совершить наложение рук, чтобы снять боль или облегчить недомогание взрослому или ребенку, с нетерпением ожидавшему моего приезда: так бывало всегда, стоило мне отлучиться из Общины хотя бы на сутки, но теперь все словно в рот воды набрали. Этого следовало ожидать, но почему‑то я удивилась, потом смутилась и, в конце концов, приуныла.
В довершение всего сестра Эрин объявила, что Сальвадор намеревается, вопреки обыкновению, выйти к общему ужину и просит, чтобы его избавили от моего присутствия. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться поужинать позже, а то и перекусить у себя в комнате, если у Сальвадора будет настроение поведать за столом одну из своих бесконечных историй.
Я решила еще раз наведаться к Софи, под моросящим дождиком перебежала через мост, но у Вудбинов никого не было дома. Тогда мне пришло в голову кое‑что другое, и я дошла по темной и мокрой подъездной аллее до ворот, где обнаружила сестру Бернадетту: она сидела под зонтиком на выщербленном парапете у запущенной полукруглой стоянки.

***

Сестра Бернадетта была тепло укутана, но явно продрогла. Она смотрела в противоположную от меня сторону – на дорогу.
– Сестра Бернадетта, – окликнула я.
Она вскочила; зонтик зацепился за нависающие ветви дерева.
– Ой! Ай! Я тебя не… – разнервничалась Бернадетта.
Подняв глаза кверху, она рванула зонт, и с дерева обрушился град дождевых капель. Она дернула еще раз, но зонт застрял прочно, и материя треснула.
– Фу ты! Зараза! – выпалила сестра Бернадетта и сама ужаснулась. – Ох! Пардон. – Густо покраснев, она запустила руку в растрепанные рыжие волосы, а потом снова потянула зонт вниз.
– Давай помогу, – предложила я и высвободила злополучный купол.
Сестра Бернадетта смахнула дождевые капли с лица и волос, кивком поблагодарила и начала складывать зонт.
– Скверная погода, – проговорила она.
– Да, пожалуй, сыровато, – согласилась я и посмотрела на небо. – Скоро прояснится.
Я присела на полуразрушенный парапет.
Бернадетта тоже собралась сесть на прежнее место, но быстро передумала.
С глубоким вздохом она повела плечами, будто у нее затекло все тело, и посмотрела на меня сверху вниз, расплываясь в слащавой улыбке:
– Прогуляться решила?
– Да нет. – Я подтянула к себе одну ногу и уперлась каблуком в камни. – Просто вышла на свежий воздух.
Бернадетта заметно нервничала.
– Вот, значит, как.
– А ты что здесь поделываешь? – спросила я.
– Жду, когда доставят фейерверки для Праздника, – заученно ответила она.
– Понятно. – Я прислонилась спиной к каменной кладке – Составлю тебе компанию.
– Право, не стоит. – Ее голос срывался от волнения, но фальшивая улыбка оставалась приклеенной к розовощекому лицу. – Зачем? В этом нет нужды. – У нее даже вырвался смешок. – Нет‑нет, служба доставки ужасно нерасторопна; я сама управлюсь, будь спокойна. – Она энергично закивала головой, покрытой дождевым бисером. – Честно говоря, Ай, мне хочется побыть в одиночестве. Подумать о своем. Поразмышлять. О разном. Это полезно.
– Конечно, – миролюбиво подтвердила я. – Значит, ты меня прогоняешь?
– Ах, боже мой, я ведь… извини… я этого не говорила, Айсис.
– Вот и славно. – Я улыбнулась. – Ну, сестра Бернадетта, расскажи, что у тебя новенького?
– Что‑что? – Она, как безумная, впилась глазами в проезжающий пикап, а потом уставилась на меня. – Прости, не поняла.
– Спрашиваю, как ты поживаешь.
– Да неплохо. А ты как?
– Можно сказать, – я сложила руки на груди, – до вчерашнего дня у меня тоже все было неплохо. Дела шли своим чередом, вот только найти кузину Мораг… впрочем, не будем забегать вперед. – Тут я улыбнулась.
Улыбка Бернадетты сделалась еще приторнее:
– Да‑да, но тебе, очевидно, наскучило пересказывать одно и то же…
– До Эдинбурга добралась благополучно, – продолжила я. – Автокамера не подвела, спасибо брату Индре. Труднее всего было преодолеть запруду – понимаешь, там уровень воды поднимается… – Я уселась поудобнее.
Мне нужно было выиграть время. Бернадетта все так же стояла столбом; ее натянутая улыбка не могла скрыть нутряной страх, а выпученные глаза метались, как дикие зверьки в ловушке. Рокот более мощного двигателя привел ее в состояние, близкое к агонии, и вызвал нервный тик, а глаза заметались с удвоенной скоростью, будто она взглядом хотела сказать категорическое «нет».
Впрочем, довольно скоро на сестру Бернадетту снизошла некоторая отрешенность; взгляд стал безжизненным, и мне даже показалось, что ее мозг перестал управлять мимикой – наверное, переутомился. Когда у ворот притормозил автобус, мой рассказ дошел только до полета на север с бабушкой Иоландой. Бернадетта витала где‑то далеко.
Автобус отъехал, высадив дядю Мо, который за последнее время слегка усох, но сохранил щегольской вид: на нем было небрежно накинутое пальто из верблюжьей шерсти, а в руке – кожаный саквояж.
Стоило мне ему помахать, как Бернадетта очнулась от ступора.
– Смотри‑ка, – указала я. – Дядя Мо. Надо же. Вот сюрприз!
– Что такое? – Она обернулась, увидев, что я поднимаюсь с места.
Я бросилась по вздыбленному пучками травы асфальту навстречу дядюшке. Бернадетта поспевала сзади.
– Сестры! Племяшка! – Дядя Мо опустил саквояж на землю и распахнул объятия. – Зачем же меня встречать?
– Это просто совпадение, поверь, – щебетала Бернадетта, пока мы обнимались с дядей Мо; от него несло одеколоном.
– Айсис! – умилился он и поцеловал меня в щеку, покалывая тонкими усиками; со времени нашей последней встречи его лицо слегка обрюзгло. – Как же я рад тебя видеть!
– Здравствуй, дядюшка! Вот неожиданность!
– Сам не знаю, с чего это меня сюда потянуло, милая моя девочка. До Праздника еще далеко… Э‑э‑э… сестра… – Он пожал руку Бернадетты. – Мэри?
– Нет‑нет, Бернадетта.
Дядя Мо щелкнул пальцами.
– Ну разумеется, Бернадетта. – Он постукал себя по лбу и закатил глаза. – А я как сказал?
– Мэри, – напомнила она.
– Ну что ты будешь делать! Хотел сказать Бернадетта, а получилось Мэри. Что ты будешь делать! Ладно. Чего уж там. Как поживаете? Как там все наши?
– Прекрасно, – ответила Бернадетта, а я тем временем подхватила дядин саквояж.
На лице Берни отразилось неудовольствие – видимо, ей бы хотелось самолично нести его вещи.
– Племяшка! – засмеялся дядя Мо, пытаясь отнять у меня саквояж. – Дай‑ка сюда. Не держи меня за немощного старика.
– Мне не тяжело, дядюшка, – возразила я. – Для меня это почетно.
– Ну что ж. Разве что… так и быть, неси. В самом деле, почему бы и нет? – Он кашлянул. – Итак, Айсис, говорят, ты совершила большое путешествие.
– Да, дядюшка. В Эдинбурге меня приютили Поссилы, а в Лондоне – Зебедий.
– Помню, помню, – закивал дядя Мо. – Зеб! Да, конечно. А ведь я последний раз видел его вот таким. – Он провел рукой по поясу. – И как там наш Зеб, нашел свое счастье?
– Счастье намечается, дядюшка, – ответила я.
– Прекрасно, прекрасно. Значит, все наши в добром здравии.
– Да, дядюшка, все здоровы, – подтвердила я на пути к калитке. – Однако не стану от тебя скрывать: у меня возникли кое‑какие трудности. Хотя здоровье в порядке. А сам‑то ты как?
– Спасибо, Айсис, лучше всех. Что же у тебя за трудности?
Я придержала для него калитку.
– Даже не знаю, с чего начать, дядюшка.
Он посторонился, пропуская вперед Бернадетту. Она кивнула и вошла в калитку первой. Я дождалась, когда дядя Мо последует за ней, а потом изобразила невинное удивление:
– Сестра Бернадетта?
Она обернулась. Я выразительно покосилась в сторону дороги:
– А как же служба доставки? Бернадетта нахмурилась и побагровела:
– А? Ох… я… – Она стала озираться. – Может… это…
– У меня идея. Сейчас провожу дядю Мо до порога, – сказала я, – а потом, если хочешь, вернусь к тебе и помогу донести коробки.
– А… – Бернадетта обреченно замотала головой и отвернулась. – Ничего страшного!
Когда она встретилась со мной взглядом, ей удалось выдавить улыбку. Мы с дядей Мо переглянулись и подняли брови. Этот знак был равносилен недоуменному пожатию плечами – даже сторонний наблюдатель, мало знакомый с обстоятельствами дела, мог бы заключить, что из троих персонажей двое мало‑мальски сносно умеют врать, а третьему не мешало бы у них поучиться. В сущности, именно это мы с дядюшкой имели в виду.
– Тогда пойдемте все вместе, – сказала я.
– Вот и отлично. Я один с двумя такими красотками, – самодовольно произнес дядя Мо.
– Это большой сюрприз, дядя Мо, – с нажимом сказала я.
– И не говори! – подхватил он. – Как видишь, импровизация – мой конек.
– Очевидно, доставка задерживается, – слабо вякнула Бернадетта. – Вернусь‑ка я туда попозже.
– Дельная мысль, сестра.
– Вот именно. Лучше не придумаешь.
Каждый со своей ложью, мы шли по дороге к дому. Я изложила дяде Мо краткую версию своих приключений, объяснив, какая судьба постигла жлоньиц. Ему – единственному из мужчин – я смиренно намекнула о вчерашних амурных поползновениях деда. Слегка помрачнев, дядя Мо тут же изобразил недоумение, но не стал продолжать эту тему и только рассеянно улыбнулся, как будто мы не совсем поняли друг друга. На Бернадетте лица не было. Споткнувшись, она оперлась на зонт, который от этого погнулся.
– Зонтик, похоже, приказал долго жить, – сказал дядя Мо.
Бернадетта лишь удрученно кивнула.
Дядя Мо вытащил из кармана пальто фляжку и несколько раз приложился к горлышку, пока мы не дошли до общинных строений.
– Для профилактики, – объяснил он.
На подходе к ферме он забрал у меня саквояж; Бернадетта прибавила шагу, чтобы первой оказаться дома, но вовремя одумалась. Я проводила их с дядей Мо до дверей кухни и стала прощаться.
– А ты куда? – с порога спросил дядюшка.
Мне в нос ударил запах еды; до слуха донесся неровный гул голосов, сменившийся громкими радостными приветствиями.
Потупившись, я ответила с печальной улыбкой:
– Меня… просили здесь не показываться.
Дядя Мо сжал мой локоть:
– Бедняжка. – И выражение лица, и тон голоса были совершенно серьезными.
– Ничего страшного, дядюшка, – просветлела я. – Зато тебе гарантировано свободное место. Приятного аппетита. Еще увидимся.
– Постараюсь тебе помочь, Айсис, – вполголоса бросил он.
– Спасибо, – шепнула я.
Отступив на шаг назад, я развернулась и пошла к себе. Сначала, вопреки обыкновению, семенила мелкими шажками, не поднимая головы, но потом перешла на широкий шаг и расправила плечи. Не знаю, смог ли дядюшка оценить мое актерское мастерство, но я собой гордилась.
Где‑то хлопнула дверь; тут же послышались шаги. Оглянувшись, я заметила Аллана, который выскочил из особняка и заспешил через двор по направлению к ферме.

Глава 19

– Раз уж так сложилось, Исида, можешь некоторое время погостить у меня в Спейдтуэйте – для твоей же пользы. Что скажешь?
– Хм. – Я положила ногу на ногу и сцепила руки.
Мы опять собрались на совещание: Аллан, Эрин, дядя Мо и я. Было уже поздно; в конторе горели лампы. За мной посылали сестру Бернадетту.
– Во всяком случае, это вариант, – сказал Аллан. – Если надумаешь принять приглашение дяди Мо, знай, что путь назад тебе не заказан. Считай, у тебя обратный билет с открытой датой. – Он улыбнулся.
– Понятно.
Я только делала вид, что раздумываю. На самом деле мне было предельно ясно, зачем приехал дядя Мо и какие от него поступят предложения; у меня уже созрел план, как себя вести и что отвечать.
– У одного моего знакомого в Спейдтуэйте есть свой театр, – сообщил дядя Мо.
– Неужели? – удивилась я. – Настоящий театр?
– Представь себе, – подтвердил дядя Мо. – Правда, его переоборудовали под кинотеатр.
– Так‑так.
А с недавних пор частично приспособили под азартные игры. Точнее, полностью, – признался дядя Мо и посветлел лицом. – Ну, не важно. Главное – в нем установлен орган. Причем, смею заверить, великолепного качества. Размерами больше экрана. Мне говорили, ты мастерица играть на органе, Исида.
У меня на языке вертелись ядовитые сравнения с Мораг, но я лишь улыбнулась и снова хмыкнула.
Очевидно, дядя Мо решил бросить в бой силы второго эшелона; щелкнув пальцами, он выразительно изогнул брови:
– А у другого знакомого, с работы, орган имеется прямо в доме!
– Неужели? – Я повторно изобразила удивление.
– Да‑да, отдельно стоящий, с двумя рядами клавиш.
– С двумя? Надо же!
– Точно говорю.
– Видимо, Исида не хочет уезжать, – предположила сестра Эрин, приглаживая тугую кичку, из которой не смел выбиться ни один волосок.
– Не хочет – не надо, – рассудительно сказал Аллан. – Конечно. Конечно. – Сложив ладони домиком, он поднес концы указательных пальцев ко рту и постукал себя по губам. – Разумеется.
Я давно научилась распознавать подтекст его речей и жестов; кажется, в моем присутствии он ни разу не сказал просто «нет». Сдается мне, он и «здравствуй» может произнести с прощальной интонацией.
– Все верно, – сказал он, вытягивая одну руку в сторону Эрин. – Но с другой стороны, – другая рука симметрично вытянулась в противоположную сторону, – Сальвадор очень сильно… расстроен из‑за Айсис. До такой степени, что не хочет ее видеть, как ни прискорбно. – Он одарил меня сочувственным взглядом. – Правда, само по себе это не имеет решающего значения, так как он почти не выходит из своих покоев, но когда ему хочется, к примеру, самому провести собрание или разделить с нами трапезу, тут возникают некоторые сложности, так что мы вынуждены просить Ай на время уехать, причем с его ведома, и это… огорчает его еще сильнее. Не исключено, что он, так сказать, ощущает себя в заточении, поскольку не хочет лишний раз выходить, чтобы ненароком не встретить Ай, а из‑за этого не может отрешиться от мыслей о том, что у нас произошло… Само собой разумеется, – еще один взгляд в мою сторону, – такое положение недопустимо. Следовательно… – Аллан опять сложил пальцы домиком и уставился в потолок. – Следовательно, напрашивается аргумент в пользу того, чтобы Айсис на время уехала, тогда у Сальвадора будет возможность прийти в себя, поразмыслить, разобраться в том, что случилось, а у нас, если уж говорить начистоту, – его взгляд скользнул от Эрин ко мне, – появится возможность его успокоить, чтобы можно было, так сказать, окончательно… разобраться в том, что у нас произошло. – Он закашлялся, отвлекая внимание от бессмысленных повторов.
– Понятно, – сказала я.
– Заодно и развеешься! – вставил дядя Мо.
– Пожалуй. – Я не спорила.
– Следует учесть, – заговорила Эрин, – что сестра Исида только‑только вернулась после утомительных скитаний. Наверное, она безумно устала.
– Ничуть, – сказала я.
– Вот и славно, – заключил дядя Мо, как будто все уже было решено.
Я кивнула:
– Действительно, теперь я и сама понимаю, что мне лучше на время уехать, но прежде надо многое обдумать.
Аллан тоже кивнул:
– Правильно. Утро вечера мудренее.
– На том и порешим! – сказал дядя Мо.
Эрин посмотрела на каминные часы:
– Ну что ж, время позднее…
С этим никто не спорил, всех уже клонило в сон.
На выходе из конторы я вторично обшарила глазами секретарский стол, где видела список имен и адресов, но теперь поверхность была расчищена от бумажек.
Дождавшись, пока все выйдут, Аллан запер дверь на ключ.

***

У себя в комнате я сразу легла в гамак; во рту пересохло, руки вспотели, сердце колотилось. В нарастающем страхе и волнениях прошло, по моим расчетам, около двух часов, но теперь пришло время действовать, и я занервничала, как никогда в жизни.
– Господи, – прошептала я в темноту, – прости и помоги.
Мне так и не довелось услышать Голос. Я знала, что Бог меня слышит и говорит со мной: во всяком случае, такое было возможно, – нужно было только успокоить растревоженную душу. Не знаю, имело ли смысл просить Бога о помощи, ибо Они не вмешиваются в ход событий на низовом уровне, но если благодаря моей мольбе Они не оставляли попыток со мной заговорить, у меня еще оставался примерно час, чтобы выслушать Их наставления. Как бы то ни было, повредить это не могло.
Мой дед однажды сравнил обращенный к человеку Глас Божий с лунным отражением в воде: если водная гладь безупречно спокойна, луна виднеется четко, как на ладони. Если на поверхности души появилось легкое волнение, луну еще можно заметить и узнать, но она будет ворочаться и дрожать, скрывая свои черты. Если же воды души будет терзать шторм, то ясный лик луны расколется на миллион сверкающих точек, отбрасывающих ненужные пучки рассеянного света, даже отдаленно не похожего на лунный.
На водную гладь моей души обрушивались настоящие валы – стоит ли удивляться, что я не могла разобрать Глас Божий. Переживания становились еще острее, и по‑детски обидчивая частица моего существа истолковала эту неудачу как знак того, что меня опять бросили на произвол судьбы. Я вздохнула.
– Пора, – шепнула я (теперь уже не Создателю, а себе) и встала.
Быстро одевшись, я отрезала кусок свечи высотой в пару дюймов и сунула в карман вместе с перочинным ножиком и коробком спичек. В другой карман положила карандаш и листок бумаги. Чтобы надежно прикрыть свои соломенные волосы, нахлобучила старую кепку, которую не носила лет с четырнадцати, – она была чуть тесновата, но, по крайней мере, плотно сидела на голове. Приложив ухо к дверям, я прислушалась: поблизости никого не было. Из комнаты прошла в туалет и шумно спустила воду, чтобы мое хождение по коридору не вызвало подозрений, но мне в любом случае нужно было туда забежать – настолько я перетряслась.
Каждая половица в коридоре была мне знакома, и, несмотря на полную темноту, я безошибочно обходила скрипучие доски. На лестнице держалась за балясины, а внизу, чтобы миновать пять скрипучих ступенек и при этом не перебудить домочадцев грохотом прыжка, просто съехала по перилам. Запасной выход из фермерского дома находился в бывшей кухне, превращенной в умывальную комнату, – ее дверь, в отличие от прочих, почти не скрипит. Осторожно прикрыв за собой створки, я окунулась в ночную прохладу и аромат влажной зелени, долетавший из оранжереи. Небо было основательно затянуто облаками, дул промозглый ветер, собирался дождь.
Крадучись вдоль стены в северную сторону, я обогнула постройки по часовой стрелке и обошла с наружной стороны фруктовый сад. Перелезла через стену в палисадник за особняком, посмотрела на небо, спряталась в кустах. Выглянувшая из‑за облаков луна ненадолго осветила мне путь. Дождавшись темноты, я пошла по траве вдоль тропинки в направлении смутных очертаний дома.
На блоках песчаника, обрамляющих каждое окно, сверху и снизу есть небольшие горизонтальные насечки: они образуют пазы, за которые можно уцепиться пальцами и рантами ботинок. Я ухватилась за подоконник кладовой, расположенной позади конторы, подтянулась, встала коленями на узкий каменный выступ и вытащила перочинный ножик. Просунув лезвие между нижней и верхней частями оконного переплета, поддела шпингалет, благо у нас не придают особого значения мерам безопасности.
Верхняя часть открылась легко, и я шагнула внутрь. Когда я прикрывала за собой фрамугу, раздался негромкий скрип и стук, но за пределами помещения этого, похоже, не было слышно.
Занавески кладовой были отдернуты, но проникавшего снаружи света оказалось недостаточно, чтобы с ходу найти дверь в контору: вокруг меня виднелись лишь громоздкие очертания мебели. Осторожно пятясь, я уже на втором шаге ударилась левой ногой о какой‑то угол и на ощупь определила, что это письменный стол. Еще пару раз я натыкалась икрами на другие препятствия, но хотя бы не зашибла голени. Задницей едва не свернула какой‑то стеллаж. На верхней полке что‑то задребезжало; я съежилась и невольно закрыла руками голову в кепке, ожидая удара по макушке. Дребезжание прекратилось; я перевела дух и в конце концов достигла двери в контору.
Я надеялась, что она не запирается, в отличие от двери, ведущей в коридор, но не исключала такую возможность и запросто могла оказаться в тупике. Опустившись на четвереньки у порога, я заглянула в щель и убедилась, что света в конторе нет. Дверь оказалась незапертой – она легко распахнулась. В конторе было еще темнее, чем в кладовой, поскольку на окнах висели плотные шторы. Плотно закрыв за собой дверь, я достала из кармана обрезок свечи, зажгла фитиль и поспешно задула спичку.
Секретарский стол находился у входа. Ящики были заперты. Я стиснула зубы и про себя выругалась. Оглядела столешницу. Нащупала утопленную ручку верхнего правого ящика, потянула за нее и различила пластиковый лоток с отделениями для карандашей, ручек, скрепок и круглых резинок. В отдельном боковом отсеке лежали два ключа. Я молча произнесла благодарственную молитву, хотя, может быть, и преждевременно.
Каждый ключ открывал все ящики одной тумбы. Здесь обнаружились стопки чистых конвертов, писчая и копировальная бумага; в одном глубоком ящике лежали исключительно картонные папки из‑под копирки, в которых, похоже, хранилась корреспонденция, а в другом таком же ящике нашлись внушающие некоторую надежду разрозненные листки. Поставив свечу на футляр от пишущей машинки, я начала рыться в бумагах.
Шаги. На лестнице, сверху вниз.
Я оцепенела. Только сейчас мне пришло в голову, что нужно было открывать ящики по одному и не оставлять их выдвинутыми. Перетрусив до тошноты, я стала дрожащими руками рассовывать бумаги по местам, стараясь ничего не перепутать.
Кто‑то стоял за дверью. Лихорадочно задвигая ящики один за другим, я кляла себя последними словами. Один ящик застрял. Пришлось потянуть его на себя и задвинуть непослушными пальцами вторично, под слегка измененным углом.
В замочной скважине заскрежетал ключ. Резким движением я подхватила свечу, и язычок пламени дрогнул. Мне на руку закапал расплавленный воск. Я едва не вскрикнула.
Дверная ручка повернулась. Метнувшись к ближайшему окну, я скользнула за штору и задула свечу; в этот момент кто‑то отворил дверь.
Придержав полотнище, я с ужасом поняла, что шторы задернуты неплотно. Поправить их и не обнаружить своего присутствия было невозможно. (Кого это ночью понесло в контору? Неужели меня услышали? А может, здесь установили охранную сигнализацию, о которой я ничего не знала?) Мои пальцы, державшие штору, не могли расслабиться, а вот желудок – как раз наоборот, словно в наказание.
В щель шириной около дюйма я увидела Аллана, который вошел в контору, светя переносной керосиновой лампой. На нем был простой балахон, на ногах – мягкие тапки. Он запер за собой дверь и, позевывая, направился к своему личному письменному столу. У меня отлегло от сердца: похоже, он явился не потому, что я себя выдала. С осторожностью отпустив край шторы, я отступила вглубь, чтобы спрятать лицо. Оконное стекло холодило спину. Но даже отсюда я могла наблюдать за Алланом: он нащупал у себя на шее тонкую цепочку, снял ее через голову и нагнулся над центральным ящиком. Видимо, на цепочке был ключ. С его помощью Аллан извлек на свет небольшую вещицу – не то карманный калькулятор, не то пульт дистанционного управления – и, зевая, направился к двери в кладовую. У порога он помедлил, нахмурился, повернул голову и, как мне показалось, в упор посмотрел на меня. Не знаю, как я не грохнулась в обморок. Его ноздри втянули воздух.
Спичка! Меня как ударило. Спичка, которой я зажгла свечу; он учуял ее предательский серный запах! У меня кровь стыла в жилах. Аллан еще раз принюхался, посмотрел на керосиновый огонек, успокоился и покачал головой. Переступив порог кладовки, он затворил дверь. Я выдохнула, на радостях едва не лишившись рассудка. Ведь у меня хватило ума закрыть за собой фрамугу, хотя она и осталась не запертой на шпингалет. Теперь можно было утереть пот со лба. Сердце стучало прямо в ребра и рвалось из груди наружу. Я даже забеспокоилась, не может ли у человека девятнадцати лет случиться инфаркт.
Через несколько минут сердцебиение пришло в норму. Соскоблив с пальцев застывшие капли воска, я сунула раскрошившиеся обломки в карман. Кожу саднило; я полизала ее языком и помахала другой рукой, чтобы охладить увлажненные ожоги. Вслед за тем мне померещился голос. Голос Аллана. Можно было подумать, мой брат беседует с кем‑то в кладовке.
Меня терзала нерешительность. Подслушивать под дверью было бы полным безумием: вдруг я не успею нырнуть в укрытие? Нельзя делать глупости, нельзя искушать судьбу. Я и так лишь в последний момент сумела привести в порядок секретарский стол – запас везенья был исчерпан. Оставалось затаиться на месте, дать возможность Аллану проделать задуманное, дождаться его ухода и продолжить поиск. Повернувшись к окну, я стала вглядываться в темноту, но во мраке не различала даже очертаний надворных построек. Нет‑нет, в здравом уме нечего было и думать подкрадываться к двери.
Не знаю, что меня подтолкнуло, но именно это я и сделала: выбралась из‑за шторы, сулившей относительную безопасность, и, восстанавливая в памяти вид конторы, на цыпочках приблизилась к двери.
– …Говорю же, у нее навязчивая идея, – донеслись до меня обрывки фразы; и дальше: – Ясно, ясно… Разве были еще какие‑то письма?.. Да нет, откуда ей знать… не докопалась. Нет, тебе ничто не угрожает… Откуда я знаю, каким образом… она… это… помалкивает. Нет, на нее не похоже… Без понятия… Честно? Вот‑вот, и эта старая карга Иоланда – туда же. Представляешь, она ее сюда подвозила.
Аллан разговаривал по телефону! До меня не сразу дошло – мыслимое ли дело, пользоваться телефоном в самом сердце Общины? Выходит, он обзавелся мобильником – вот что было извлечено из ящика его личного стола! Он соединился с кем‑то по телефону! Какое вероломство! А я‑то, черт побери, мучилась, что в Джиттеринге взяла грех на душу – сделала пару звонков по таксофону! Позор тебе, брат! Не знаю, как я не ворвалась в кладовую, чтобы бросить эти упреки ему в лицо, но, к счастью, помрачение рассудка вскоре отступило.
– …Совсем ненадолго, – продолжал Аллан. – Я попросил дядю Мо срочно приехать сюда; кажется, мы ее уломали пожить у него.
Значит, Мо действительно звонил Аллану. Не иначе как дядюшка спьяну ошибся номером: хотел соединиться с Общиной, да только по привычке набрал номер Вудбинов, а не Аллана. Неужели у мобильного телефона тоже есть автоответчик или какое‑то похожее устройство? Ведь Аллан, прежде чем сделать звонок, пару минут провел в молчании – очевидно, проверял сообщения. В самом деле, не мог же он держать телефон при себе – это грозило крупными неприятностями.
– …Спейдтуэйт, мил человек, не ближний свет. – Аллан изобразил северный говорок. – Прямо завтра, если не сорвется. Как ты сказала?.. Серьезно?.. Катальные желоба?.. Тут тебе, конечно, не Испания, но все равно…
Испания? Не туда ли собиралась Мораг вместе со своим агентом‑импресарио, мистером Леопольдом? Вот так штука! Выходит, Аллан связался с Мораг? Для чего же?.. Но рассуждать было некогда – приходилось ловить каждое слово.
– Понял. Ну‑ну. Что ж, каждый, как говорится, сходит с ума по‑своему. На Праздник‑то приедешь?.. Да ладно тебе, я пошутил. Она и сама, кстати… У нее сдвиг на этой почве: старик вызвал ее для беседы, а она стала ему на шею вешаться, буквально в штаны лезла. Представляешь?
Что? У меня отвисла челюсть; я не верила своим ушам. В чем меня обвиняют? В том, что я хотела соблазнить деда, хотя это он пытался меня изнасиловать? Если минуту назад меня знобило, то теперь бросило в жар. Какая низость! Что за клевета! Наглая ложь! Это же… это воплощенное зло.
– Нет, все понятно, – говорил Аллан. – Конечно, без свидетелей, Мораг, но я, например, скорее поверю деду, а ты?.. Еще бы… Да‑да… Ума не приложу… Нет… ни малейшего представления… Конечно, я тоже. Прости за поздний звонок… Что?.. Нет, не думаю. Против тебя – вряд ли, но это всех касается. Я бы сказал, что…
С меня хватило. Я вернулась к себе в укрытие без должных предосторожностей, но ни разу не наткнулась на мебель. Скользнув за штору, я оставила точно такую же щель, как раньше. На пороге кладовой появился Аллан: в правой руке телефон, в левой керосиновая лампа – символы разных эпох. Он вернул на место мобильник, запер центральный ящик своего стола и, напоследок понюхав воздух, без промедления вышел из конторы, удовлетворенный проделанным. В скважине повернулся ключ, и шаги стали удаляться вверх по лестнице.
Меня била дрожь; я не сразу заставила себя сдвинуться с места.
Родной брат очерняет меня в глазах кузины Мораг. У меня сложилось отчетливое впечатление, что это ему не внове. С каких же пор они поддерживают телефонную связь? Для чего вообще меня отрядили на поиски Мораг? Почему Аллан ни словом не упрекнул ее за отступничество? Мир вокруг меня опять накренился, выбился из колеи, стал распадаться на части и сходить с ума.
На негнущихся ногах я вышла из‑за шторы. Лицо исказила невольная гримаса недоверия. Наверно, это глюки – просто послышалось. Я покачала головой. Нашла время и место предаваться раздумьям.
Совладав с собой, я опять зажгла свечу, разогнала рукой дымок от спички, а потом вернулась к секретарскому столу.
Нужный тетрадный листок нашелся в самой глубине, в одной из папок. Как в тумане, я переписывала номера, которые значились справа от имени Мораг, а сама все не могла оправиться от потрясения. Моя рука уже готовилась вернуть листок на место и таким образом сохранить будущность нашей веры, но что‑то меня остановило.
Перед тем как закрыть папку, я пробежала глазами список имен и адресов.
И увидела, что в нем значится двоюродная бабка Жобелия, которая, как нам внушали, отправилась на поиски своих кровных родственников и бесследно исчезла. Двоюродная бабка Жобелия, которая, по словам Иоланды, намекала, что… дело нечисто. Определенно, Иоланда не раз повторила: дело нечисто. Господи, мне уже не верилось, что в мире остается хоть что‑то определенное. Адрес Жобелии в найденном перечне отсутствовал, но имелась приписка: «Связь через д. Мо».
Я остолбенела. Что же дальше?
У меня оставалась надежда увидеть в этом списке адреса и телефоны тетушки Рэи, а может, даже родни Сальвадора, но сюрпризы закончились. Бегло просмотрев остальные папки и разрозненные бумаги на случай новых открытий, я утратила прежний кураж и ощутила дрожь в руках. Пришлось вернуть все ящики в первоначальный вид и с преувеличенной осторожностью поднять свечу.
У письменного стола Аллана я задержалась и подергала ящики, но все они были заперты; видимо, ключ существовал в единственном экземпляре и мой брат с ним не расставался. У меня застучали зубы, хотя в конторе было тепло. Часы на каминной полке показывали половину первого. Промедление становилось опасным. Я хотела было пройти через кладовую с зажженной свечой, но решила больше не испытывать судьбу (в саду под окнами вполне мог прогуливаться кто‑нибудь из ласкентарианцев) и задула пламя.
На обратном пути я забыла, что двигаться нужно спиной вперед, и больно ударилась лодыжкой – аж искры из глаз посыпались; впрочем, не столько от боли, сколько оттого, что я слишком сильно зажмурилась, чтобы не вскрикнуть. Согнувшись пополам, я потерла ушибленную ногу и тихо, но внятно выругалась. Когда я уже стояла на подоконнике и видела отражение звездного неба в неподвижном зеркале пруда, мне вдруг пришло в голову, что именно из этого окна шестнадцать лет назад меня выбросил отец, чтобы спасти от пожара.
От этой внезапной мысли у меня опять закружилась голова; пролезая в открытую фрамугу, я боялась споткнуться и рухнуть вниз – в падении с такой высоты можно было сломать шею; однако я быстро пришла в чувство, хотя нервы оставались натянутыми, как струны. Меня опять затрясло.
Из‑за этих треволнений спускаться было гораздо труднее, чем влезать наверх, и я с полминуты висела на руках, пока не нащупала опору для ног, но в конце концов кое‑как добралась до земли и уже дошла до фруктового сада, когда меня озарило.
С дорожки я посмотрела туда, где чернела река.

***

– Ай! В чем дело? У тебя… – в тревоге приговаривала Софи, отпирая мне дверь.
Поверх ночной сорочки она накинула халат.
– Все нормально, – шепнула я. – Извини, что так поздно. Пустишь?
– Что за вопрос? – Она посторонилась. – Папаша уже дрыхнет.
– Отлично. – Я поцеловала ее в щеку; она задвинула щеколду и обняла меня. – Можно от тебя позвонить?
– Конечно можно. Только я не стану ждать, пока ты управишься, – усмехнулась она.
Я помотала головой:
– Нет‑нет, это будет обычный звонок. Голосом.
Софи изобразила крайнее изумление:
– Разве тебе можно? – Она взяла телефонный аппарат, чтобы перенести его в гостиную.
– Вообще‑то, нет, – сказал я. – Но очень уж припекло.
– Представляю. – Распрямив телефонный провод, Софи прикрыла дверь. – Здесь будет спокойнее. – Она опустила телефон на комод. – Стул нужен?
– Нет, спасибо.
Достав из кармана листок с записями, я кратко посвятила Софи в курс дела.
– Ай! – Софи в притворном ужасе всплеснула руками. – Ты настоящая форточница!
– Другие еще хуже.
Пока я пересказывала ей разговор Аллана с Мораг, на ее лице попеременно отражались то ужас, то гнев.
– Скользкий тип. – Она стиснула зубы. – Так кому ты собираешься звонить? Мораг?
– Ну да. Если она бросит трубку, перезвони ей сама, как свидетельница, ладно?
– Непременно. А пока заварю нам чайку.
– Лучше побудь здесь: вдруг она захочет поговорить с незаинтересованным человеком.
– Как скажешь, Ай. – Она устроилась на подлокотнике дивана.
По первому из записанных номеров мне сообщили, что это «Ламанча»; вовремя сообразив, что голос звучит как‑то механически, я избежала переговоров с автоответчиком. Сообщение оставлять не стала. Набрала следующий номер.
– Алло? – В трубке звучал голос Мораг, ошибки быть не могло; ровно неделю назад она таким же голосом говорила: «Да, алло, слушаю вас!»
У меня застрял ком в горле.
– Мораг. – Я проглотила слюну. – Пожалуйста, не вешай трубку… это я, Айсис.
Наступила пауза. Потом, холодно:
– В чем дело?
Я беспомощно покосилась на Софи; та подмигнула, стараясь меня ободрить.
– Тебе звонил Аллан? Еще одна пауза.
– А тебе‑то что?
– Мораг, умоляю, выслушай: он лжет. Я сама слышала: он лжет.
– Откуда ты знаешь?
– Что именно?
– Ты шпионила?
– Случайно услышала.
– Каким образом?
Я сделала глубокий вдох, но передумала и только покачала головой.
– Это долгая история; услышала – и все тут. Он тебе говорил, будто я пыталась… соблазнить деда.
– Типа того, – ответил далекий ледяной голос – Ничего удивительного, если вспомнить, как ты приставала ко мне.
– Что? Я приставала? – Меня душила обида; Софи закусила губу и нахмурилась.
– Хватит, Исида! – рявкнула Мораг, да так, что меня подбросило; я отстранила трубку от уха. – Ты меня выслеживала, подкарауливала – одно это чего стоит!
– Но не по своей воле! – запротестовала я. – Мне дали такое поручение!
– Да у тебя, видно, ум за разум зашел!
– Ничего подобного! Меня заставили; отправили в Лондон с поручением тебя разыскать… Это было задание от деда, от Общины, от всех наших!
– Вранье, Исида. Противно слушать.
– Это не вранье. Спроси кого хочешь – меня провожали всей Общиной. А до этого провели службу, даже две, и еще было совещание…
– Я уже спросила, кого хотела – Аллана.
– Нет, кого‑нибудь другого.
– Он тебя даже защищал, когда начались эти шпионские игры.
– Какие еще шпионские игры? – вскричала я. – О чем ты говоришь!
Меня обуревали эмоции, за ушами покалывало. Софи, так и сидевшая в халате рядом со мной, не на шутку забеспокоилась.
– Ох, я тебя умоляю, Исида! Все эти настырные письма…
– О чем ты?
– Исида, у тебя склероз? Ты меня бомбардировала письмами, клялась в любви до гроба, посылала мне свои трусики, так что, ради бога…
– Что? – завопила я.
Софи содрогнулась и подняла глаза, приложив палец к губам.
– Мораг, – начала я. – Тебе нужно… Послушай, я хочу сказать… я очень хорошо к тебе отношусь, так было всегда. Я… мы… мы с тобой подруги, а не просто двоюродные сестры… но у меня к тебе нет любовной страсти, или как там это называется; я вовсе не схожу по тебе с ума. Верь мне: я перестала писать три с лишним года назад, когда от тебя стали приходить открытые письма, адресованные всем сразу, потому что ты была слишком занята своими… как мы думали… музыкальными упражнениями, а оказалось… на съемках…
– Не ври, Исида, – перебила Мораг, но тут же осеклась. – Постой… На каких еще съемках?
Я скривилась. Софи ответила мне смущенным взглядом. У меня запершило в горле.
– Ну, сама знаешь: под именем Фузильяды.
В трубке повисла долгая пауза.
– Ты меня слышишь, Мораг? – Мне показалось, она отошла от телефона.
– Значит, пронюхала, – настороженно выговорила она.
– Ну, в общем… – забормотала я. – Да… Короче, это тоже долгая история, только…
– Аллан говорит, ты не докопалась. – Мораг сникла. Это уже был шаг к победе.
– О том и речь – Аллан лжет!
– Кто еще знает о съемках?
– Вообще‑то… все знают, – выдавила я.
– Дьявольщина.
– Послушай, Мораг, с моей точки зрения, ты не делаешь ничего плохого. Это твое тело, и ты вольна им распоряжаться по своему усмотрению, а все проявления любви священны, как ни крути, если только не основаны на принуждении; их использование в коммерческих целях также не возбраняется, поскольку реакция социума Неспасенных зиждется на исконном страхе перед властью сексуальности и на подавлении…
– Закрой фонтан, Ай… и так все ясно. Распинаешься, как уличная девка с дипломом Открытого университета.
– Извини.
– Да ладно. Только ты не объяснила, какого хрена таскалась за мной по всей стране.
– Говорю же: на меня возложили особую миссию!
– Какую именно?
– Убедить тебя вернуться к сонму Спасенных и направить по пути вероучения Ордена.
– Как‑как? Я повторила.
– Ты в своем уме?
– Мораг, я же видела твое письмо.
– Какое еще письмо?
– Написанное две недели назад, с отказом участвовать в Празднике: ты сообщила, что приняла иную веру.
Мораг рассмеялась.
– Погоди‑ка. Я давным‑давно предупредила, что не появлюсь на Празднике, – как только от тебя стали приходить эти мерзкие письма. За последние два месяца вообще не черкнула вам ни строчки. А насчет веры – из меня, возможно, получилась не самая примерная ласкентарианка, но иной веры я для себя не вижу.
Я покосилась на Софи. Она смотрела на меня с трепетом и надеждой.
– Это означает, – сказала я в трубку, – что кто‑то посылал нам поддельные… фальшивые письма.
– Если только ты не обвела всех вокруг пальца, – сказала она полушутливо. – Упс, батарейка разряжается. Еще чем‑нибудь хочешь меня огорошить?
– Вроде бы нет, – сказала я. – Как ты считаешь, мы сможем встретиться? Хотелось бы обсудить некоторые детали. Где тебе будет удобно.
– Право, не знаю. Аллан говорит, ты собираешься в гости к дяде Мо…
– При чем тут это? Я могу приехать хоть в Эссекс, хоть в Лондон – куда скажешь. Только бога ради не подумай, что я тебя преследую…
– Видишь ли, ты отбываешь в южном направлении, то есть на север Англии, а я застряла здесь, потому что у Фрэнка проблемы… делового плана…
– Знаю, знаю. НДС, – подтвердила я.
– Откуда тебе?.. Впрочем, не важно. – Она перевела дыхание. – Ладно, давай назначим встречу, только я возьму с собой Рики – помнишь того симпатягу, который с тобой беседовал?
– Хозяин Тайсона.
– Он самый. Встречу назначим в людном месте, о'кей?
– Согласна.
– Вот и хорошо. Но дело в том, что завтра мы должны быть в Эдинбурге.
– В Эдинбурге? – Я подумала, что ослышалась.
– Хочешь верь, хочешь нет.
– А зачем тебе туда?
– Долго объяснять. Встретимся в Аквацентре Британского Содружества, договорились?
– В Аквацентре Британского Содружества, – повторила я.
Тут даже Софи недоуменно подняла голову.
– Во второй половине дня – устроит тебя? – спросила Мораг.
– Вполне. Купальный костюм нужен?
– А как же? Будем кататься на желобах.
– На чем?
– На водных желобах. Я наморщила лоб:
– По каким в Канаде лесорубы сплавляют бревна?
– Это когда было, Ай! Живешь старыми понятиями!
– И горжусь этим, – сказала я, испытав – впервые за много дней – нечто похожее на радость.
– Ты неисправима, – вздохнула Мораг. – Да, кстати: Аллану пока ни слова, обещаешь?
– Само собой!
– Хорошо. Я тоже буду помалкивать. Тогда до встречи.
– Скоро увидимся. До завтра. Счастливо, сестренка.
– Пока. – Я услышала щелчок.
Положив трубку на рычаг, я усмехнулась, глядя на Софи, взяла ее за руки и не отпускала до тех пор, пока выражение тревоги и сомнения не сменилось на ее лице прекрасной открытой улыбкой, отражающей все мои чувства.
– Виден свет в конце тоннеля, – сказала я с тихим смехом.

Глава 20

– Это все грезы, пойми, Исида. Грезы. – Дядюшка Мо закивал в такт своим мыслям и вновь приложился к пластиковому стакану, провожая глазами траву, скалы, море. – Грезы – страшная штука. М‑да. Жуть, просто жуть.
– Тогда, по‑моему, правильнее называть их кошмарами, – сказала я.
Дядя Мо зашелся булькающим смехом и, нависая над столиком, потрепал меня по плечу.
– Ах, Исида, милое дитя, ты еще так молода. Твое простодушие ставит меня в тупик. Как сама жизнь, как эти грезы. Тебе не дано понять, что грезы сеют ужас. Взять, к примеру, меня. – Он легонько постучал пальцем по закованной в жилет грудной клетке. – Я еще хоть куда; стариком не назовешь. Мужчина зрелых лет, не более того. Но пережил столько, что воспоминаний накопилось, как у старика. В этом смысле я, можно сказать, уже стар. Ах, грезы.
– Понимаю, – сказала я, теряясь в догадках.
На крутом повороте нас бросило в сторону очерченного красным гранитом берега и острых утесов, омываемых ленивым, недовольным морем. На бледном горизонте серой точкой темнел корабль. Неподвижные облака окрасили небо многослойной пастелью.
Мы сели на одиннадцатичасовой поезд Эдинбург‑Лондон, чтобы потом сделать пересадку на Манчестер. В три часа у меня планировалась встреча с Мораг в Эдинбурге, но сейчас я ехала в южном направлении, в сторону Англии, с каждой минутой удаляясь от места встречи со своей двоюродной сестрой. Я всерьез подумывала смыться от дяди Мо на вокзале Уэйверли и уже все спланировала, но отказалась от этой мысли. Теперь у меня созрел другой план. Времени, правда, было в обрез, и затея могла с треском провалиться, но риск – благородное дело.
– Грезы… – продолжал дядя Мо, откупоривая следующий шкалик водки и опрокидывая содержимое в пластиковый стакан.
Из другой бутылки он плеснул туда же чуток содовой и, ритмично покачивая головой, принялся трясти шкалик над стаканом, чтобы ни одна капля не пропала.
– Грезы… честолюбивые помыслы, жажда преуспеяния… страшные вещи, дорогая моя племянница, поскольку иногда они сбываются, а это самое страшное, что может уготовить нам судьба.
– Ах вот ты о чем, – сказала я. – Мне‑то казалось, речь идет о сновидениях.
– И это тоже верно, дитя мое, – изрек дядя Мо, устало откидываясь на спинку кресла.
Мы вдвоем занимали четырехместный столик с левой стороны по ходу поезда. Я, как водится, подложила под себя доску; на мне по‑прежнему были полюбившиеся кожаные штаны и куртка, подаренные бабушкой Иоландой. Дядя Мо красовался в костюме‑тройке и цветастом галстуке, а пальто из верблюжьей шерсти, аккуратно сложенное подкладкой наружу, отправил на багажную полку. Сидячей доской он не пользовался: здоровье, мол, не позволяет, и вообще, мусульманину больше пристало носить с собой молитвенный коврик. Я заметила, что мусульманину больше пристало воздерживаться от спиртного.
– У меня особая стезя, – встрепенулся он. – Вначале был ласкентарианцем, потом стал алкоголиком, а уж потом – мусульманином, соображаешь?
Я подтвердила, но тут же прикусила язык, чтобы не спросить, на каком из этих трех этапов его служение было наиболее ревностным.
– Однако я поборю демона пьянства, не сомневайся. Покамест пью, пью, пью, а потом – раз… – он рубанул воздух ладонью, – и брошу. Вот увидишь.
Я сказала, что уже вижу.
– Грезы для мужчин губительны, – проговорил он, с трудом поднимая отяжелевшие веки и глядя в окно, за которым тянулась мирная панорама морского побережья.
Удачно, что я выбрала место с этой стороны вагона; мне впервые довелось ехать таким маршрутом, но, судя по карте и по рассказам более опытных путешественников, самые лучшие виды открывались именно с этой стороны.
– Неужели благочестивого человека могут погубить грезы?
– Конечно могут. Говорю как мужчина, но не как шовинист: нет‑нет, в целом я признаю равенство женщин, восхваляю и превозношу их способность давать жизнь. В этом плане, смею сказать, я поднялся выше многих своих единоверцев, хотя… скажем так: Запад – это не истина в конечной инстанции. – Он опять навис над столом и строго посмотрел мне в глаза, грозя пальцем. – Какой прок от женского равноправия, если оно сводится к равным правам на неуважение и насилие… то есть на страдание от насилия?
Я равнодушно кивнула:
– Что‑то в этом есть.
– Воистину! – Он воздел глаза к потолку, будто проверяя, на месте ли пальто из верблюжьей шерсти, а потом снова уставился на меня. – О чем это я?
– О грезах. Что они губительны. В особенности для мужчин.
Точно! – воскликнул он, грозя пальцем. – Мужчинам свойственны навязчивые состояния, Исида! Нашим братом легко манипулировать, ибо мужчины – мечтатели, творцы, которым дан разум, чтобы компенсировать отсутствие материнского чрева! В каком‑то смысле мы – одержимая половина человечества, ибо нас раздирают видения, амбиции, помыслы! – Он хлопнул рукой по столешнице.
Где‑то я уже такое слышала. Совсем недавно. Ах да, от бабушки Иоланды.
– Для мужчин грезы имеют роковые последствия, – сообщил он. – В них наше проклятие; у женщин, кстати, тоже есть свое проклятие. – С удрученным видом он постучал пальцами по лбу, закрыл глаза, а потом потянулся ко мне. – Извини за бестактность. Прошу прощения, Исида.
– Ничего страшного, дядюшка.
Он поднял стакан с изрядным запасом алкоголя и жалкими остатками льда.
– Кажется, я слегка злоупотребляю. – Сквозь прозрачный пластик блеснула его ухмылка.
– Нам с тобой не вредно расслабиться, – сказала я. – Все нормально. По крайней мере, скоротаем время. – Я тоже подняла свой стакан, до половины наполненный пивом. – Будем здоровы.
– Будем здоровы.
Он сделал добрый глоток. Я для виду пригубила.

***

Дядя Мо начал заправляться спиртным еще в Стерлинге: не успели мы выйти из автобуса, как его потянуло в привокзальный буфет.
После телефонного разговора с Мораг я ушла от Вудбинов, полная решимости наутро двинуться в путь. Преодолев соблазн еще раз переночевать у Софи, я сказала себе, что надо иметь совесть и все‑таки явиться в Общину, чтобы после такого долгого отсутствия провести ночь в собственном гамаке.
Притом что взбудораженные мысли не сразу дали мне уснуть, я поднялась в обычное время, оделась, собрала вещи и спустилась в кухню, где сообщила заспанному дядюшке Мо, что поеду с ним в Спейдтуэйт. Мое появление было встречено ледяным молчанием, еще более гнетущим, чем накануне. Когда в этой тишине прозвучало мое сообщение, чей‑то голос в дальнем конце стола буркнул: «Попутный ветер в зад», и никто за меня не вступился.
Значит, все мои вчерашние ухищрения пошли насмарку: гнусная ложь по поводу моих попыток соблазнить деда разнеслась, как на крыльях.
У самого порога я остановилась.
– Вас обманули, – сказала я через плечо. – Причем жестоко.
Мне удалось не сорваться на крик; думаю, эта кухня еще не знала такой тишины при таком скоплении народу. Но я все же не сумела скрыть обиду и горечь.
– С Божьей помощью я это докажу, и вы будете относиться ко мне как прежде.
Тут я запнулась, подбирая слова, но сразу сообразила: если долго стоять на пороге, то кто‑нибудь (да хотя бы пожелавший попутного ветра) наверняка заткнет мне рот…
– Люблю вас всех, – выпалила я, прикрыла за собой дверь и быстро пересекла двор.
В ушах звенел похоронный колокол; я сжала кулаки, да так, что ногти впились в ладони, а потом до боли в носу стиснула зубы. Это помогло: во всяком случае, из глаз не брызнули слезы.
Поднявшись в контору, я уведомила Аллана о предстоящем отъезде. Мне выдали пять фунтов на карманные расходы; билет должен был взять дядя Мо. К своему удивлению, я с легкостью выдержала взгляд Аллана, хотя, подозреваю, брат осуждал меня за холодность и бездушие – не успев приехать, я снова покидала Общину. Видимо, мне следовало изобразить сожаление, а то и скорбь, но это было выше моих сил. Аллан еще раз пообещал, что сделает все возможное для восстановления моего доброго имени и положения в Общине, что все время будет на связи и даст мне сигнал к возвращению, как только страсти улягутся и дедушка сменит гнев на милость – дай‑то Бог, чтобы поскорее.
Я только кивала и со всем соглашалась.
Изо всех сил сохраняя невозмутимость и вежливость, внешне я выглядела как ни в чем не бывало, но в глубине души меня терзала безжалостная, холодная лавина, которая, соединяя и разрывая континенты, сползала все новыми обвалами и высвобождала разнонаправленные силы и скорости, грозящие роковым столкновением противоборствующих движений.
Меня обуревали жестокие помыслы и стремления, но превыше всего была решимость отыскать в каменистой пустыне клеветы золотую жилу истины, чтобы идти, куда она выведет. Мне только и нужно было найти правду, извлечь золотую руду из отвалов лжи; единожды обнаружив эту золотую жилу, я собиралась пройти по ней без страха и упрека: пусть она приведет к разоблачению моего брата в глазах всего Ордена, пусть она приведет к посрамлению деда – я все равно собиралась неотступно, сколько хватит сил, следовать этим путем, а если понадобится, рушить любые порядки, сметать любые препоны.
И еще одна мысль осенила меня прямо там, в общинной конторе, в эпицентре моего возмущения и гнева, при виде заветного ключа, болтавшегося у моего брата на шее, а также запертого ящика с предательским содержимым: действовать надо быстро, пока горячо, пока дурная слава еще не отвердела, как камень.
Наше с братом прощание было взаимно неискренним, но об этом знала только я одна.
На выходе я повстречала сестру Аманду, которая спускалась по лестнице, держа на руках крепыша Мабона, рожденного от моего брата. Мы с Амандой всегда прекрасно ладили. Она немного старше Аллана, стройная, рыжеволосая. Когда я поздоровалась, она поспешила отвернуться и засеменила мимо, прижимая к груди годовалого ребенка, чтобы его не сожрало такое чудовище, как я. Из‑за ее плеча мальчуган изумленно глядел на меня круглыми, темными глазенками. Мать с сыном скрылись за дверью конторы.

***

Через полчаса мы с дядей Мо уже отъезжали на автобусе в Стерлинг. Проводить нас поручили брату Витту. Он взял наши сумки и, можно было подумать, проглотил язык – то ли от смущения, то ли от стыда.
Автобус тронулся, Витт небрежно махнул рукой, а я подумала, как разительно отличается мой нынешний отъезд из Верхне‑Пасхального Закланья от предыдущего: тогда меня провожало туманное утро, неспешное речное течение и доброе напутствие Общины, которое до сих пор приглушенно, но отчетливо звучало у меня в ушах.
Я чуть не расплакалась, но сковавший меня резкий, жестокий холод заморозил непролитые слезы.

***

На вокзал в Стерлинге мы прибыли за двадцать минут до отправления эдинбургского поезда; по словам дядюшки Мо, этого времени, даже с учетом поиска нужной платформы, аккурат хватало на посещение буфета, чтобы для поднятия духа принять добрый стаканчик водки с содовой, причем не варварски, единым махом, а цивилизованно, с расстановкой, да так, чтобы не давиться последним глотком и не мчаться как угорелому на перрон. Не желая упускать такой случай, он предложил мне составить ему компанию; впрочем, даже по его понятиям время было очень уж раннее, тем более что он теперь изменил свой образ жизни. Я дала согласие на стакан сока и бутерброд.
Дядя Мо признал водку весьма качественной, особенно для привокзального буфета, и заглотил ее, как воду. Заказал еще.
– Куй железо, пока горячо, Исида, – приговаривал он, расплачиваясь с буфетчицей. – Что в охотку, то и хорошо. Лови момент!
Схватив стакан, дядюшка продегустировал вторую порцию. Качество и на этот раз оказалось превосходным.
Я быстро умяла бутерброд, а сок пила маленькими глоточками, чтобы растянуть удовольствие. Дядя Мо ухитрился влить в себя еще один стакан водки с содовой, и тут объявили посадку; мы выскочили из буфета и как угорелые помчались на перрон. Билет был куплен у проводника, прямо в вагоне. Причем, как ни странно, на одно лицо. Я не преминула указать на это дядюшке.
Он заегозил:
– Деньги дал твой брат. Обещал позднее выслать средства на обратный билет и присовокупить некоторую сумму на твое проживание.
Я молча кивнула, чтобы закрыть эту тему.
На пути от Стерлинга до Эдинбурга спиртное должны были продавать вразнос – дядя Мо навел справки у пассажиров. Некоторое время он беспокойно ерзал, то и дело поворачиваясь в сторону прохода, а потом заявил, что ему нужно в туалет. Вернулся он с четырьмя шкаликами джина, небольшой бутылкой тоника и миниатюрной баночкой апельсинового сока.
– Наткнулся на официанта с тележкой, – объяснил дядя, опуская запасы на столик и вручая мне апельсиновый сок. – Водки не было, можешь себе представить?
– Угу, – сказала я.
И начала пересматривать свои планы.
К моменту прибытия на вокзал Уэйверли дядя Мо расправился со всеми четырьмя шкаликами джина, удостоив их лишь бегло‑презрительного взгляда; большего они, видимо, не заслуживали – не водка же, право слово. Нельзя сказать, что он упился в стельку, хотя у него слегка заплетался язык, а монологи, которые даже в лучшие времена бывали витиеватыми и невразумительными, быстро утрачивали связность.
До пересадки оставалось полчаса; вполне естественно было скрасить ожидание в буфете. Как и следовало ожидать, дядя Мо сорвался с катушек: в течение тридцати минут он приговорил немереное количество водки, не считая дюжины шкаликов, слитых прямиком в карманную фляжку (в обход запрета на вынос спиртного).
Выйдя из буфета, я заглянула в справочное бюро и взяла расписание поездов в направлении восточного побережья; в конце концов мы заняли свои места в вагоне, чтобы ехать в Йорк. Поначалу я собиралась сесть в поезд вместе с дядей Мо, а перед самым отправлением наврать, будто мне нужно в туалет или в вагон‑ресторан, и слинять. Я намеренно положила дорожный мешок на багажную полку в дальнем конце вагона, у выхода, и, чтобы приглядывать за своими вещичками, попросила дядю Мо поменяться со мной местами, сказав, что меня укачивает, когда я сижу спиной к локомотиву. Теперь мне ничего не стоило подняться с места, на ходу подхватить рюкзак и спрыгнуть на край платформы перед самым отправлением поезда, оставшись незамеченной.
Но я призадумалась.
Невзирая на тяжкий груз, свалившийся на мои плечи в течение последних двенадцати часов (оправдания и откровения кузины Мораг, заверения, что я смогу наконец с ней поравняться, богомерзкое использование Алланом электронной техники прямо на территории Общины, его лживость по отношению к Мораг, по отношению ко мне, по отношению ко всем нашим, его неприкрытая жажда власти, во имя которой он пошел на такие низости, а самое главное – гнусные домогательства и порочные слабости деда, пытавшегося меня совратить), у меня из головы не шла та приписка, нацарапанная на листке с адресами против имени моей внучатой тетки Жобелии. «Связь через д. Мо».
В памяти всплыли слова Иоланды. «Дело нечисто».
От той приписки веяло открывшимся мне тлетворным обманом: то, что прежде выглядело невинным или незначительным, теперь вызывало глубокие подозрения. Мне, например, всегда претило решение моей внучатой тетки Жобелии отправиться на поиски кровных родственников, ее демонстративное самоустранение от Общины, но все это не выходило за рамки банальных человеческих разногласий – люди сплошь и рядом совершают непостижимые с нашей точки зрения поступки, руководствуясь причинами, которые кажутся им вескими и очевидными, поэтому я не осуждала Жобелию за ее решение, равно как и не осуждала Бриджит и Рэю за их отступничество: что ж поделаешь, у каждого свои странности и безрассудства.
Но в гнетущей атмосфере недоверия и подозрений, которую повлекло за собой мое разоблачение Аллана и осознание той истины, что под покровом любви к братьям и сестрам по крови и вере скрываются жернова измены и злонамеренности, многие обыденные явления теперь наводили на мысль о существовании тайных, корыстных целей, доселе мне неведомых.
Внучатая тетка Жобелия. Связь через дядю Мо. Неужели…
У меня закружилась голова, в точности как прошлым вечером, когда я сидела на подоконнике в кладовой. Но этот миг быстро прошел, как тогда, у открытой створки окна в нежилой части особняка, и на меня снизошло просветление.
Я решилась; во рту пересохло, на языке появился металлический привкус. Сердце опять застучало в ребра. Эти ощущения становились привычными.
Какого черта, в конце‑то концов? Никуда я не двинусь из этого проклятого поезда. Если верить расписанию, можно будет сделать пересадку в Ньюкасле‑на‑Тайне, вернуться на вокзал Уэйверли, а там как раз успеть в бассейн, на встречу с кузиной Мораг. Если, конечно, все срастется. Можно рискнуть.
Поезд тронулся. По трансляции нас пригласили посетить вагон‑ресторан, где подавались холодные закуски, соки‑воды и алкогольные напитки.
– Там, наверно, и бар есть, дядя Мо, – оживленно заговорила я. – Взять тебе что‑нибудь?
– Ай да племянница! – похвалил дядя Мо, доставая бумажник.

Глава 21

– Грезы, – печально повторил дядя Мо, явно оседлавший любимого конька. – Грезы способны погубить кого угодно, веришь ли, Айсис?
– Неужели?
– О да, – с горечью подтвердил он. – Мною тоже владели грезы, Айсис. Мне грезились слава и богатство, недюжинный талант, бешеная популярность, толпы поклонниц. Следишь за полетом моей мысли? – Протянув руку, он схватил меня повыше локтя. – Понимаешь, Айсис, я жаждал этого только для себя одного. Был молод и глуп, хотел, чтобы меня любили без всяких причин, единственно потому, что видели мою физиономию на сцене, на киноэкране или хотя бы по презренному ящику для идиотов. Но по молодости лет я не мог понять, что любят‑то не самого кумира, а его роль, маску, личину, и в этом смысле судьбу кумира вершат жалкие писаки. – Он поморщился, как от кислятины. – А также продюсеры, режиссеры, монтажеры и вся эта братия. Эгоисты и лжецы, как на подбор! Ведь они буквально помыкают героем, которого ты играешь, они могут уничтожить тебя одной репликой, отстуканной на машинке, одной строчкой в служебной записке, одной фразой, брошенной в кафетерии.
Отстранившись, он покачал головой.
– Говорю же, я был молод и глуп. Считал, что все будут меня любить, и не подозревал, как много цинизма и корысти в этом мире, особенно в так называемой артистической среде. Мир жесток, Исида, – угрюмо заключил он и, вперившись в меня водянистыми глазами, опять взялся за пластиковый стакан. – Мир жесток, очень жесток. – Этот вердикт был скреплен щедрым глотком.
– У меня тоже возникают такие мысли, дядюшка, – сказала я. – Цинизм и корысть видятся мне даже в самом сердце нашей…
– Извечный вопрос, племянница. – Дядя Мо махнул рукой и опять скривился. – Ты пока еще относишься к сонму невинных; у тебя есть свои грезы, и, хочу верить, они, в отличие от моих, не принесут тебе горя, но теперь настал твой час, и тебе открывается то же самое, что и всем нам, независимо от избранного нами пути. В нашей вере… в твоей вере много светлого, но эта вера неотделима от мира, от жестокого, жестокого мира. Я знаю больше твоего, я за свою жизнь много чего повидал, но не устранился, хотя и был далеко, понимаешь?
– Ну…
– А еще я много чего слышал – может, живи я в Общине, я бы столько не услышал. – Он подался вперед, едва не касаясь столешницы подбородком, и постукал себя пальцем по носу. Я тоже наклонилась, только бочком, потому что он до сих пор не отпускал мое предплечье, которое уже ныло и наверняка превратилось в один здоровенный синяк.
– Мне много чего известно, Исида, – сообщил он.
– Правда? – театрально изумилась я, тараща глаза, как заправская инженю.
– Не сомневайся. – Дядя Мо снова откинулся на спинку сиденья и покачал головой, а потом одернул на себе пиджак и проверил место, где топорщился бумажник. – Не сомневайся. Тайны. Слухи. – На его лице отразилась работа мысли. – Много чего.
– Надо же!
– Не все у нас гладко, Исида. – Он назидательно поднял палец. – Не все у нас гладко. Случаются и… темные полосы.
Я кивала, задумчиво глядя в окно. Поезд на время отдалился от побережья и свернул в Берик‑на‑Твиде, замедлил ход, но проследовал без остановки. За поворотом, при въезде на переброшенный через реку длинный арочный виадук, нас обоих захватил открывшийся вид: на крутом северном берегу – мозаика старого города, на более пологом южном – аккуратные дома‑близнецы, а над водой – дуги мостов на фоне далекого моря и облачного неба.
– Думаю, на долю нашей веры, – проговорила я после долгого молчания, – выпало немало печали.
Дядя Мо, кивая, созерцал пейзаж. Я вылила ему в стакан все, что осталось от четырех шкаликов.
– Утрата Ласкентайра, – продолжала я, – гибель моих родителей, смерть бабушки и, не побоюсь этого слова, потеря твоей матери, моей двоюродной бабки Жобелии, которая, видимо, жива, но для нас все равно потеряна. Много чего…
– Вот и я говорю! – Дядя Мо перегнулся через стол и опять схватил меня за локоть. – Много чего мне известно, да только я дал зарок молчания.
– В самом деле?
– Конечно. Ради общего блага… – Он хмыкнул. – Так мне сказали. А потом объяснили, как нужно трактовать события. – На этой фразе он расправился с последним стаканом и обшарил глазами усыпанный бутылочками стол.
– Может, добавим, дядюшка? – предложила я, спешно прикончив налитое в стакан пиво.
– Что ж, – произнес он, – пожалуй… Однако, сдается мне, я сегодня зачастил. Прямо не знаю… Бутерброд, что ли, взять. Или…
– Решай сам, – сказала я, демонстрируя свой опорожненный пластиковый стаканчик. – Я все равно пойду за пивом, так что, если пожелаешь…
– Ладно, давай. Только мне надо сбавить темп и начать закусывать. Сейчас, погоди. – Он полез за бумажником, но промахнулся и вынужден был расстегнуть пиджак, чтобы посмотреть, где именно находится внутренний карман; в конце концов непослушные пальцы бережно извлекли на свет бумажку в двадцать фунтов. – Держи.
– Спасибо, дядюшка. Сколько тебе?..
– Затрудняюсь… Частить, конечно, не следует, но хорошо бы сделать небольшой запас – вдруг там все раскупят? Вот что… – Он слабо махнул рукой и повесил голову. – Возьми на всю сумму. Ну и себе чего‑нибудь…
– Мудрое решение! – с энтузиазмом воскликнула я.
Чтобы расчистить стол, мне пришлось смахнуть следы нашего кутежа в небольшой бумажный пакет. Туда же отправилась моя пивная банка, в которой еще булькала добрая половина содержимого. Правда, банку я оттуда вытащила по пути в вагон‑ресторан, перед тем как бросить пакет в урну.
После предыдущей закупки я прикарманила немного мелочи. А на этот раз оставила себе всю сдачу, прямо у стойки бара проглотила сэндвич и вернулась в вагон, потягивая пиво из той же банки.
– Прошу! – Я опустила на стол очередное подкрепление.
– Ага! Ну‑ка, ну‑ка. Так, ставь сюда. Вот молодчина, – похвалил дядя Мо, протягивая пальцы, точно щупальца, к сложенному клапану бумажного пакета.
– Позволь, я сама.
Отделенный холмистыми лугами, вытянутыми золотистыми дюнами и гибкими травами, за окном промелькнул священный остров Линдисфарн. Широкая пойма кое‑где уже скрылась под наступающим приливом. По насыпной дороге, которую жадно лизали волны, мчался на свой страх и риск легковой автомобиль. На единственной возвышенности, гладким утесом выступающей из южной оконечности острова, стоял похожий на театральную декорацию небольшой замок. С другого берега, сплошь покрытого песчаными дюнами, на него смотрели два громадных обелиска, а еще дальше, на самой кромке морского горизонта, маячила призрачная громада: если я правильно запомнила карту, это был замок Бэнбург.
– А бутерброды где? – простонал дядя Мо, когда я извлекла на свет покупки и наполнила его стакан.
– Разве ты заказывал? Это мое упущение, дядя Мо, ты только скажи, мне не трудно… – Я сделала вид, что уже поднимаюсь с места.
– Нет‑нет. – Он жестом приказал мне сесть. – Пустяки. Острой необходимости нет, – заплетающимся языком выговорил он.
– Смотри, у нас даже лед есть в отдельном стаканчике. – Я бросила пару кубиков ему в стакан.
– Что за умница, – растрогался он, поднося к губам напиток; по подбородку побежали капли алкоголя. – Фу ты, господи.
Я подала ему салфетку. Опуская стакан, он расплескал часть содержимого, но ничего не заметил. Его мутные, расширенные и разжиженные зрачки уставились на меня.
– Какая же ты добрая девочка, Айсис. Очень добрая.
«Ничего себе добрая», – подумала я и для очистки совести упрекнула себя за вероломство и циничное использование дядюшкиной слабости.
Но тут же вздохнула и произнесла с самым невинным видом:
– Частенько вспоминаю бабушку Жобелию. Даже маму с папой вспоминаю не так часто, потому что была совсем маленькой, когда их не стало, а вот Жобелия не идет у меня из головы, хотя я бы, наверно, ее не узнала. Поразительно, да?
Дядя Мо чуть не прослезился.
– Жобелия, – повторил он и, хлюпая носом, уставился в стакан. – Она моя мать, и я люблю ее сыновней любовью, но должен признать, Исида, с годами она стала… сварливой. И упрямой. Жутко упрямой. Да к тому же вредной. Страшно вредной. Ты не поверишь… Нет, не буду… Ничего не попишешь. Вредная. Дико вредная. Сдается мне, ей даже нравится досаждать тем, кто ее больше всех любит. Я все перепробовал, чтобы наставить ее на путь истинный… – Он трубно высморкался в протянутую мной салфетку. – Есть какой‑то… не знаю, как сказать… Подозреваю, они всегда были… Эти двое знали больше, чем могли сказать, Айсис. Уж поверь мне.
– Кто «эти двое», дядюшка?
– Мать с теткой – Жобелия и Аасни. Да‑а. Подумать только. Им было известно… как бы сказать… много чего. Я ведь улавливал их разговоры, хотя они частенько беседовали не по‑нашему, бывало даже, на островном наречии, которым тоже владели, представь себе. Вот так‑то. А я где взгляд перехвачу, где обрывок фразы; тогда они переходили на халмакистанский или гаэльский, а то еще мешали один язык с другим, да еще английским разбавляли, чтоб другие не догадались, – тут даже я терялся, но все же… Эх… – Он махнул рукой. – С чего это я так распиз… расписываю. Сам знаю. Мне… Я… Ты, небось, думаешь… старикашка… ан нет, Исида. Вот, к примеру, на прошлом Празднике я просил… ну, не то чтобы просил, но хотел… нет, вру, просил… как бы… это… тебя… – Он вскинул голову; веки и губы нелепо, слезливо задергались. – Треклятые грезы, верно, Айсис?
Шмыгая носом, он посмотрел на меня в упор, но тут же встрепенулся, снова уставился в стакан и сделал глоток.
Дав ему время прийти в себя, я поднялась с места и, прихватив Сидячую доску, пересела к нему, одной рукой обвила его за плечи, а другой сжала ему пальцы.
– В мире немало жестокости, дядя Мо, – заговорила я. – Теперь даже мне это хорошо известно, а уж ты знаешь об этом с давних пор. Ты старше и мудрее, ты больше выстрадал, но в глубине души, в самом сердце, должен понимать, что Бог тебя любит и что Они, или, если тебе так больше нравится, Он, Бог твоего пророка, способен тебя утешить, как утешают друзья и родные. Ты ведь это понимаешь, правда, дядюшка Мо?
Он опустил стакан, развернулся ко мне и стал тянуть руку; я слегка нагнулась, чтобы его ладонь оказалась между мною и доской. Мы обнялись. От него все еще пахло одеколоном. Раньше я не замечала субтильности его телосложения, да и росточком он ниже меня, но упакован по высшему разряду – шикарные костюмы всегда придавали ему солидный вид. Его бумажник впивался мне в грудь, а в другом кармане пиджака я левой рукой нащупала нечто похожее на мобильный телефон.
– Ты чудесная девочка, Исида! – еще раз заверил он. – Чудо, что за ребенок!
Я погладила его по спине, как будто ребенком был он.
– А ты ‑• чудесный дядюшка, – подыграла я. – И, не сомневаюсь, хороший сын. Уверена, Жобелия тебя любит и была бы счастлива с тобой повидаться.
Ох. – Теперь он бился головой мне в плечо. – Ей вечно не до меня. И вообще, я лишен возможности с ней видеться, Исида, ее разлучили со мной и держат на расстоянии. Слыханное ли дело: я еще должен платить за ее содержание – из своего кармана, заметь, из своего кармана. Это мои личные сбережения, из скудных паев и тех доходов, что приносит ресторан. Отменный ресторан, Исида, первоклассный. На самом деле он принадлежит не мне, как ты, наверное, догадалась, и если я иногда пускаю пыль в глаза, это не потому… не потому, что замышляю обман, но ресторан действительно из лучших, в высшей степени респектабельный, где не жалко спустить целое состояние, а я там служу метрдотелем, понимаешь, Айсис? Я – лицо заведения, поэтому клиенты меня ценят и уважают, понимаешь? У нас лучшая карта вин, а я был лучшим сомелье, самым лучшим, не скрою, – я и теперь могу… комар носу не подточит.
– Твоя мать наверняка тобой гордится.
– Если бы! Она меня дразнит: «исламский ликер», мол, с виду сладкий, даже цветом как шоколад, а распробуешь – сивуха. Это родственнички ее подначивают. Другая семья.
– Другая семья? – Теперь я гладила его по голове.
Семейка Азисов. Она говорит, ей с ними хорошо, но я‑то знаю: по‑настоящему счастлива она была только в Спейдтуэйте. Они ей задурили голову, настроили против меня, подучили сказать, что она хочет быть поближе к ним. А я, видите ли, должен платить. Они, конечно, немного помогают, и твоя родня тоже, но львиную долю плачу я, самолично. Нашли себе денежный мешок. Твердят про обязательства, про кровные узы, а сами хотят, чтобы она была у них под боком, и ей на мозги капают, вот и добились, что она к ним переехала. Где же справедливость? Нет справедливости, Исида. – Он стиснул мою руку. – Хорошая девочка. Ты была бы примерной дочерью своим бедным родителям. Зачем я только пошел на поводу у твоего брата – сам не знаю. Он, как тебе известно, распоряжается финансами, но правильно ли я поступаю, когда тебя увожу? Как трудно поступать по совести. Я пытаюсь, но что из этого получается, не знаю. Ты уж прости меня, Исида. Я человек слабый. И хотел бы стать сильным, да никак. А кто сильный? Вам, женщинам, этого не понять. В чем сила‑то? Я что хочу сказать…
Свесив голову мне на грудь, он зарыдал, и через пару минут я почувствовала, что моя рубашка неумолимо промокает насквозь.
За окном мелькали деревья. Поезд укачивал своих пассажиров. Деревья картинно расступались, как зеленый занавес, открывая взору небольшую лощину с извилистой узкой речкой. Откуда‑то снизу серой тучкой выпорхнула стая птиц, которая дружно взмыла в воздух и растворилась среди ветвей. Зеленое пятно рощицы уже осталось позади. Я подняла голову и стала разглядывать слоистые кремовые облака.
– Куда увезли Жобелию, дядя Мо? – как бы между прочим спросила я.
Мо всхлипнул, громко продул нос, и все его туловище затряслось мелкой дрожью.
– Мне не следует… Эх, какого?… Тебе не положено…
– Все же хотелось бы знать, дядя Мо. Вдруг я смогу чем‑то помочь.
– В Слейнашир, – только и сказал он.
– Где это?
– В Ланка… в Ланаркшире. Есть там убогий городишко… в Ланаркшире, – закончил он.
Это еще куда ни шло. Я опасалась, что он назовет какое‑нибудь захолустье на Гебридских островах, а то и на полуострове Индостан.
– Страсть как хочется ей написать, – прошептала я. – Скажи адресок.
– А‑а… Это… как его… лом… гном… Ага! Глоумингс! Вот. Точно. Глоумингс. Дом престарелых в деревне Глоумингс. Уишоу Роуд, Мочтай, Ланкашир, Ланаркшир, – выдал он.
На всякий случай я заставила его повторить название города.
– Неподалеку от Глазго, – уточнил он. – За городской чертой. Рукой подать. Чертова дыра. Ох, прости, сорвалось. Нечего тебе там делать… Убожество… Ты напиши. Ей будет приятно. Может, и повидаться захочет. Но не ручаюсь. Она нас не жалует… Родного сына – и то… Ну да ладно. Кто знает? Никому не дано знать, Исида. Никому… не дано… знать. Все это грезы. Просто… грезы. Опасные… грезы. – Издав долгий, рыдающий вздох, он подвинулся ко мне еще теснее.
Я его обняла. Он, казалось, совсем усох.
Потом я с осторожностью положила руку ему на макушку, будто накрыла драгоценную чашу. Смежила веки. Отдалась мерному, торопливому ритму вагонных колес, и, когда тряска стала для меня неподвижностью, а стальной лязг – молчанием, я сосредоточилась и стала дожидаться тех ощущений, с которыми просыпался мой Дар.
Вскоре у меня зазвенело в ушах, зачесалась ладонь, и я превратилась в переходник, фильтр, сердечник, в единый механизм. Ко мне устремились дядюшкины терзания, печали, разбитые мечты, необъятный, темный, леденящий страх, гнетущая пустота – все это перетекало в меня, совершало круговорот, очищалось и обеззараживалось, набиралось от меня животворных сил и возвращалось к нему через мою ладонь, как бальзам, приготовленный из яда, как положительный заряд, возникший из отрицательного, чтобы дать ему покой, надежду, веру.
Открыв глаза, я размяла руку.
Рощи за окном сменились полями, а потом и домишками.
Некоторое время я разглядывала эти жилища. Дядя Мо, прильнувший ко мне как младенец, теперь дышал легко и свободно.
Проводник объявил следующую остановку: Ньюкасл‑на‑Тайне. Дядя Мо не шелохнулся. Я задумчиво изучила свою руку – ту, которая прикоснулась к его мыслям.
– Ах, дядюшка, – выдохнула я, – прости, если сможешь.
Кое‑что прикинув в уме, я удостоверилась, что на меня никто не смотрит, и слегка отстранилась. Потом испросила у Бога прощения и, чувствуя себя мошенницей и удачливой хищницей в одном лице, не без содрогания вытащила у дяди Мо бумажник.
Там обнаружилось восемьдесят фунтов. Я отсчитала для себя половину, но при этом вернула зажатую сдачу, на которую, между прочим, дядя Мо, не заподозрив ничего дурного, сам дал мне добро. Банкноты перекочевали ко мне, бумажник вернулся во внутренний карман шикарного пиджака, а я после недолгих колебаний выудила из другого кармана мобильник. Дядюшка что‑то забормотал, но не проснулся. Я торопливо нацарапала на салфетке несколько слов и сунула ее под дно стакана.
В записке говорилось:

Дорогой дядя Мо, не сердись. Когда ты это прочтешь, я уже буду на пути в Лондон. Спасибо за твою доброту; скоро все объясню. Прости меня.
С любовью,
Исида.
P. S. Мобильник получишь по почте.

Поезд замедлил ход, я поднялась, достала с багажной полки свою шляпу, прихватила доску и двинулась вдоль вагона, чтобы забрать котомку. На местах с биркой предварительного бронирования «Абердин‑Йорк» сидели немолодые супруги; указав им на дядю Мо, я попросила, чтобы они растолкали его на подъезде к Йорку и помогли сойти с поезда. Они согласились; я поблагодарила.
К платформе в Ньюкасле подходил такой же состав, только в обратном направлении. Дежурный по вокзалу объяснил, что это эдинбургский поезд, прибывающий с опозданием. Я припустила что есть мочи по надземному переходу и вскоре уже мчалась назад, к северу, а вагон, где остался дядя Мо, даже не успел тронуться с места.

Глава 22

По прибытии в Эдинбург у меня оставался целый час свободного времени. Хотя высоко в небе висели клочья туч, погода стояла на удивление спокойная. Я зашла на почтамт, купила посылочный пакет с мягкими пупырышками и отправила мобильный телефон бандеролью дяде Мо в Спейдтуэйт, потом отправилась пешком в сторону Аква‑центра, а по пути зашла в книжный магазин и спросила план города Мочтай в Ланаркшире. Оказалось, такой город действительно существует и находится неподалеку от Гамильтона.
Аквацентр стоял в тени Артуровой горы. Обойдя здание кругом, я увидела с обратной стороны катальные горы: огромные яркие пластиковые трубы, напоминавшие лотки для сброса строительного мусора. Таких тоннелей было четыре: один огромный, плавный, белого цвета, сверху, кажется, прозрачный, два более крутых – желтый и синий, а также укороченный черный экземпляр, почти отвесный, как мусоропровод.
Присев на травянистый склон, я смотрела сверху на город и впитывала скупые, отфильтрованные облаками солнечные лучи, а потом взяла билет в бассейн, сошла по лестнице в раздевалку, с опаской втиснулась в видавший виды купальный костюм (изначально желтый, но теперь, после многолетних заплывов по илистой реке Форт, вылинявший до оттенка овсяной каши) и не без труда затолкала котомку в узкий шкафчик. Потом я двадцать минут плавала, восхищаясь размерами этого сооружения, и с любопытством разглядывала винтовую лестницу, ведущую наверх, к катальным горкам, три из которых спускались в меньшую чашу бассейна. Четвертый бодислайд, черный, сбрасывал любителей острых ощущений на отдельную, узкую водную дорожку. Судя по доносившемуся оттуда визгу и по той скорости, с которой купальщики вылетали из черной пасти, нетрудно было догадаться, что эта горка – самая экстремальная.
Время от времени я поглядывала в сторону раздевалок и вот, через двадцать минут, заметила молодого человека, которого кузина Мораг называла Рики, – я с ним познакомилась в «Ламанче» неделю назад. Теперь он был в обтягивающих плавках и поражал своим видом: рослый, накачанный загорелый блондин, он тут же стал мишенью для женских взглядов. Впрочем, многие из мужчин тоже косились в его сторону, в основном с завистью. Он остановился у бортика, в самой середине бассейна, широко расставил ноги и сложил крепкие руки под внушительными грудными мышцами. Оглядывая дорожки, он хмурился. Я пару раз проплыла мимо него на спине, но он и бровью не повел.
Кузина Мораг появилась минут через пять – и удостоилась еще большего числа взглядов. У нее, как и у меня, был закрытый купальник, но на этом сходство заканчивалось. Ее тело облегал сверкающий черный эластик, оставлявший бедра открытыми чуть ли не до талии. На боках выделялись черные сетчатые вставки, которые выгодно подчеркивали тонкую талию. Вырез, строго говоря, был небольшим, но эту показную скромность дерзко нарушала еще одна вставка, широкая и глубокая, открывающая ложбинку роскошного бюста.
Подойдя к молодому красавцу, она стала рядом – боги среди смертных. Они разглядывали тех, кто плескался в бассейне, сидел на бортике или разминался; Мораг обвела глазами катальные горки. Ее длинные каштановые волосы были собраны в узел и стянуты черной лентой. Когда она посмотрела в мою сторону, я помахала рукой из воды.
Она с робкой улыбкой помахала мне в ответ. Тогда я перевернулась на живот и подплыла к ним, рассудив, что Мораг, по‑видимому, все еще меня опасается, но ей будет спокойнее, если она окажется выше, да еще рядом со своим парнем.
Я подтянулась на бортике; Мораг присела; парень даже не наклонил головы – он по‑прежнему хмуро глядел вниз.
– Здравствуйте, – с улыбкой сказала я им обоим.
– Привет, Ай. Ты ведь знакома с Рики?
– А как же! Еще раз здравствуйте, – дружелюбно повторила я. – Как поживает Тайсон?
Он еще больше насупился и, видимо, начал что‑то обдумывать.
– Поживает, – в конце концов изрек он.
– Я рада. Извините, если мы с друзьями вас тогда напугали.
– Было бы кого пугаться, – взвился Рики.
– Точнее сказать, помешали, – виновато поправилась я. – Извините, что мы вам помешали.
– Да ладно. – Рики сменил гнев на милость.
– Как жизнь, сестренка? – натужно улыбнулась Мораг.
– Не скупится на тумаки. – Я изобразила веселье. – Но я уворачиваюсь.
– И то хорошо. – Она выпрямилась и кивнула в сторону винтовой лестницы. – Покатаемся?
– Можно, – согласилась я.
Мораг изящно нырнула в бассейн, почти не поднимая брызг. Через мгновение за ней последовал Рики, проявив такое же мастерство. А я, оттолкнувшись от бортика, неуклюже бултыхалась в кильватере их стройных тел.

***

– Эти катальные горки – как сама жизнь, верно? – произнесла кузина Мораг, становясь в очередь у винтовой лестницы.
Дежурный в белых шортах и тенниске внимательно осматривал любителей этого аттракциона – ими, по большей части, оказались дети, уже совершенно мокрые.
– В каком смысле? – Шлепая сзади, я высовывалась из‑за широкой спины Рики.
Он упорно вклинивался между мной и Мораг – наверное, по‑прежнему ожидал покушения, хотя было не вполне ясно, где, по его мысли, я могла прятать орудие убийства. По‑видимому, он подозревал, что я сброшу Мораг с винтовой лестницы на кафельный пол.
– Ну как же. – Приближаясь к началу очереди, Мораг выглянула из‑за могучего бицепса Рики. – Можно выбрать короткий, быстрый, экстремальный путь, как по этой черной трубе, или долгий, неторопливый, как по белой, или нечто среднее. Понимаешь?
– Кажется, да.
Мораг кивнула и, не оставив равнодушным ни одного наблюдателя, подошла к черному раструбу. Спортивно пружиня, она запрыгнула в разверстую пасть, дождалась, пока красные огоньки сменятся зелеными, оттолкнулась и с радостным воплем исчезла в черной глотке.
Рики с ухмылкой обернулся ко мне:
– В своем репертуаре. – Прошагав по мокрым кафельным плиткам, он выждал положенное время и молча сиганул в черноту.
Из вежливости мне пришлось последовать их примеру. Взгромоздившись на край пасти, я ухватилась за хромированные поручни, а когда загорелся зеленый свет, разжала пальцы.
Какой ужас. Это длилось не более трех секунд, но я перетрусила до смерти. В ушах ревел воздух, одно плечо горело, ноздри забивала вода, черная кишка швыряла меня из стороны в сторону, из почти вертикального положения в горизонтальное, и под конец сбросила на длинную водную дорожку, которую я успела заметить прежде. Остановиться удалось только у дальней кромки: меня душил кашель, в носу щипало от хлорки. Купальник врезался в самые сокровенные места. Вдобавок во всему, я впервые в жизни поняла, что испытывает человек, которому поставили клизму. Побагровев и содрогаясь от кашля, я отчаянно размахивала руками.
Мораг и Рики с хохотом вытащили меня и поставили на пол.
Я поблагодарила, отплевалась и кое‑как поправила купальник.
– Bay! – Я изобразила счастливую улыбку.
– Еще разок? – предложила Мораг.
– Еще! – подхватила я.

***

– Обычно в катальном желобе достаточно сесть, чтобы замедлить спуск, – объясняла Мораг. – Но в черной трубе этим ничего не добьешься. – У нее вырвался короткий смешок. – Еще можно раскинуть руки в стороны, а можно лечь и выгнуть спину, чтобы между днищем и твоими лопатками образовался вакуум. Только зачем тормозить? – Она тряхнула головой. – Вот если захочешь нестись быстрее, нужно скрестить лодыжки, сцепить руки за головой и опустить плечи. Тогда трение сводится к минимуму: одна пятка и плечи. Есть, конечно, и другие примочки для любителей настоящей скорости, только надо уметь вписываться в виражи, понимаешь? Владеть своим телом, сводить к минимуму столкновения со стенками. Не тупо лететь вниз, а думать. Вот тогда действительно дух захватывает.
– У тебя есть секундомер? – спросила я, судорожно перебирая ногами по ступеням винтовой лестницы.
– Здесь следят, чтобы на руках ничего не было. – Мораг продемонстрировала свои точеные запястья.
Рики поднимался впереди нас – убедился, что я не такая уж отъявленная злодейка.
– В других местах на кромке желоба бывает кнопка, которая срабатывает при входе, а внизу тебя засекает какой‑то луч или датчик, и твое время высвечивается на табло. Так здорово!
– Ага. – Как раз в это время из желоба в водную траншею вылетел очередной экстремал. – И часто вы так развлекаетесь?
– Постоянно! Объездили все аквапарки в Англии, на Коста‑дель‑Соль и на Балеарских островах. На прошлой неделе планировали слетать на Канары – говорят, там тоже есть неплохие горки, но у Фрэнка случилась эта заваруха с таможенным управлением.
– Хм. – Я задумалась. – Выходит, Аллан считал, что в городе тебя не будет?
– Ну да. Он думал, я вот‑вот уеду.
Понятно. Не сорвись ее план, я бы по приезде в Лондон узнала, что Мораг отсутствует, и тогда если бы сама не решила остаться, то непременно получила бы (во время сеанса кодовой телефонной связи) инструкцию из Верхне‑Пасхального Закланья дожидаться ее в столице.
– А надолго ты хотела уехать?
– На месяц, – ответила Мораг. – Но у Фрэнка начались неприятности, вот я и надумала сгонять хотя бы в Шотландию, испробовать здешние возможности, только беспокоилась о тебе. А в Стерлинг заезжать не хотела – мне там неуютно, слишком близко к дому.
– Значит, сейчас много бассейнов с катальными горками?
– Полно! Сотни. Здесь в принципе тоже неплохо, но за границей можно найти гигантские желоба, на открытом воздухе, просто супер…
– Давайте еще разок в «Черную дыру», – сказал Рики, становясь в очередь.
– Давай, милый, – Мораг потрепала его по плечу и проводила вверх шлепком по заднице.
– Рики – твой бойфренд? – спросила я.
– Ага. – Мораг широко улыбнулась. – Все при нем, верно?
– Да уж, – согласилась я. – А как он относится к тому… ну… что ты снимаешься в порно?..
Запрокинув голову, она расхохоталась:
– Не ревнует ли? Нет, что ты, он гордится. И вообще, ему нравится подсматривать. А кроме того… – Наклонив ко мне голову, она понизила голос – Смотри, ему ни слова. На съемках я иногда делаю вид, будто притворяюсь. – Она захихикала и подмигнула.
Это было выше моего разумения.
– Хочешь сказать, ты только притворяешься, что оргазм у тебя притворный? – смущенно выдавила я.
– Вот именно. Чтобы ему не обидно было, понимаешь? – Она ткнула меня локтем и огляделась. – Встречаемся внизу.

***

Опять этот кошмар. Но теперь я хотя бы скрестила ноги, чтобы укрыть интимное место. Пожалуй, мне даже стало ясно, за что Мораг так полюбила это развлечение: оно было желанной противоположностью ее повседневной работе.

***

– А как получилось, что ты стала порнозвездой?
– Мне предстояло играть концерт…
– На баритоне?
– Естественно. У меня, кстати, неплохо получалось, хотя мало кто мог это оценить: концерты были камерные, для узкого круга… Так вот, еду я в метро, вся расфуфыренная, ко мне подваливает парень, протягивает свою визитку и спрашивает, мол, не желаешь ли сняться для журнала? Я ему: для какого еще журнала? А он такой: для мужского, но очень престижного. Вот еще, говорю, делать мне больше нечего. Тогда он назвал сумму гонорара, и я обещала подумать. Подумала; наутро ему позвонила, он говорит: «Лады». Через неделю повез меня в какой‑то замок на фотосессию, там, правда, пришлось оголиться, зато фотограф свел меня с Фрэнком, и тот стал моим менеджером. Как видишь, все просто. Наверно, мне следовало дать о себе знать, хотя бы черкнуть пару строк, но из Общины шли восторженные письма, полные гордости за мое исполнительское мастерство, и у меня просто не хватило духу разочаровать наших. И потом, на первых порах я ведь действительно музицировала, да и сейчас изредка даю концерты, раз в два‑три месяца, вот я и подумала: зачем дергаться, раз так сложилось, а может, это было предначертано свыше, ведь я познакомилась с агентом не где‑нибудь, а по пути на концерт – благодаря этому и попала в порнобизнес.
Я хмыкнула. Оказывается, не я одна умела подводить базу под свои поступки.
– Неужели тебе это нравится? – хмуро спросила я.
– Что, порнуха?
– Да.
Мораг ответила не сразу:
– Знаешь, нравится – не то слово. – Она развела руками. – Обожаю, когда много секса, люблю, когда мною восхищаются и платят хорошие деньги. По крайней мере, не надо горбатиться, чтобы себя обеспечить. – Она засмеялась. – Еще пару лет поработаю, а потом, наверное, открою сеть магазинов эротического белья. – Глядя куда‑то вдаль, она впала в задумчивость. – Или, к примеру, займусь проектированием аквапарков. – Пожав плечами, она отложила пилочку для ногтей. – Тут, правда, нужны специальные знания, да и конкуренция большая, зато бизнес, в принципе, чистый.
Еще не высушив волосы, мы сидели в кафе и глазели на купальщиков. Я, конечно, выглядела как кикимора. А Мораг – как юная, свежая, затянутая в голубые джинсы русалка. Рики стоял в очереди за напитками.
До этого мы опробовали три других горки, но Мораг с Рики так и тянуло в «Черную дыру». Я от них отделилась, предпочтя два средних желоба – там, по крайней мере, можно было испытать не дикий ужас, а какие‑то другие ощущения. Опробовала и громадную белую трубу, самую медленную, и она понравилась мне больше всех. Мораг и Рики тоже разок прокатились, исключительно для полноты впечатлений, но объявили, что это забава для слюнтяев и пенсионеров, хотя признали за ней одно преимущество: из полупрозрачной верхней части открывался потрясающий вид на скалы Солсбери и на Артурову гору, которая выделялась буро‑зеленым конусом на фоне бело‑голубого неба.
Через два часа непрерывного катания, отбив пятки, плечи и другие чувствительные места, мы немного поплавали в бассейне и решили на этом закруглиться. Переоделись и пошли в кафе.
Мораг убрала пилку в изящную сумочку, откинулась на спинку кресла и потянулась с неподражаемой кошачьей грацией, откинув назад мокрые волосы и сцепив руки на затылке. Это движение поразительным образом воздействовало на ее бюст, что, в свою очередь, поразительным образом воздействовало на посетителей, но Мораг будто ничего не замечала. Я попыталась изобразить равнодушие, зато мужчины, расположившиеся за ближайшими столиками, исподтишка поглядывали в ее сторону; те, кто сидел подальше, откровенно пожирали ее глазами, а в противоположном углу отцы семейств, обремененные детишками и мокрыми полотенцами, вдруг приосанились и начали разворачивать пластиковые кресла для лучшего обзора.
С коротким смешком я облокотилась на стол.
– Положа руку на сердце, сестренка: с меня сняты подозрения? Ты больше не считаешь меня киллершей или маньячкой?
– Нет, не считаю. – Мораг слегка смутилась. – Прости, что так получилось. Это не по моей вине.
– Знаю, знаю. И даже догадываюсь, по чьей.
Рики, отстояв в очереди, подошел к нам с подносом.
Мне предназначался маленький чайник чаю, Мораг – черный кофе и минералка, а Рики – «кола» с чизбургером.
– Как по‑твоему, что там сейчас творится?
– В Общине? – уточнила я; Мораг кивнула. – Не могу утверждать наверняка, но, кажется, Аллан рвется к власти.
Она помрачнела:
– По какому праву? Ведь он – даже не високосник.
– В данный момент он помогает деду редактировать священные тексты; подозреваю, меня для того и отправили с глаз долой, чтобы не отсвечивала. Не думаю, что ему удастся отменить принцип високосничества и при этом сохранить сущность веры, но, чтобы отодвинуть меня в сторону, он вполне может убедить Сальвадора, что истинным високосником должен считаться только мужчина или что необходимо разграничить обязанности Богоизбранного, сделав его чисто декоративной фигурой, и обязанности, так сказать, руководителя, который будет вершить судьбы Общины и всего Ордена.
Я покосилась на Рики, который замер с набитым ртом. Мораг перехватила мой взгляд.
– Все нормально, Рик. Это мы о божественном. Он успокоился, кивнул и вплотную занялся чизбургером.
– Не исключаю, что все дело во мне, – продолжила я, пожав плечами. – То ли он не может простить какую‑то старую обиду и замышляет меня отстранить… – Я покачала головой. – Нет, вряд ли. Думаю, он гребет под себя и своего сына Мабона.
– Похоже, он тебя боится.
Я открыла рот, чтобы возразить, но вспомнила хорошо знакомое выражение его лица, которое впервые заметила в тот день, когда оживила найденную в придорожной траве лисицу. Потупившись, я придержала язык.
– А что себе думает Сальвадор? – спросила Мораг. – Ты уверена, что старикан к этому непричастен?
– Не на сто процентов… но, в общем… Полагаю, он просто воспользовался моментом. – Я горько усмехнулась. – Чтобы воспользоваться мной.
– Вот гад! – воскликнула Мораг.
Рики опять встрепенулся.
– Не надо, Мораг, – сказала я. – Как‑никак, он наш основатель и мой родной дед. Думаю, мужское начало… вкупе с алкоголем… одолело в нем пророка.
– Не усложняй, сестренка.
– Он дал нам все, Мораг, – настаивала я. – Весь уклад нашей жизни. Не будем хулить найденное им сокровище по той лишь причине, что рука из плоти и крови слегка запачкалась, открывая ларец.
– Тебе бы стихи сочинять, – сказала Мораг, – Да только терпимость хлещет через край, вот в чем твоя беда. – Это, кажется, было самое прозорливое из ее суждений.
– Поверь: Аллану не приходится рассчитывать на мою терпимость, но я должна предъявить Ордену конкретные факты.
– Так‑то лучше, – с нажимом произнесла она.
– На тебя можно рассчитывать?
– Разве я способна чем‑то помочь? – Она оставалась невозмутимой, но Рики опять насторожился.
– Ты сможешь приехать в Общину? Сможешь подтвердить мои слова? Я прошу всего лишь сказать правду о письмах Аллана, о телефонных звонках, о том, как он тебе лгал. Сможешь?
– По‑твоему, меня станут слушать? – неуверенно спросила она.
– Думаю, да. Но до поры до времени Аллан ничего не должен знать о нашей встрече, иначе он попытается тебя опорочить, как опорочил меня. Если мы раскроем карты только на общем сборе, во время полной службы, у него не будет возможности повлиять на умы, распуская слухи и домыслы. Надо выбить почву у него из‑под ног.
– А вдруг мне припомнят порно? – забеспокоилась Мораг.
– Профессия, допустим, не самая почтенная, но мы больше переживали из‑за твоего отступничества, так что радость от твоего возвращения перевесит досаду оттого, что своей славой ты обязана не музыкальной, а совсем другой артистической карьере, – заверила я с некоторой долей сомнения. – Сальвадор, конечно, рвет и мечет, но, думаю, скорее по причине обмана, а не из‑за сущности твоей… карьеры. Впрочем, надеюсь, у него это пройдет, – усмехнулась я, – как только ты пустишь в ход свои чары.
– Можно попытаться. – Ее чары были способны растопить камень.
– Думаю, самое правильное будет, – на ходу соображала я, – если мы появимся вместе. Точнее, примерно в одно и то же время, во избежание кривотолков. Как ты считаешь?
– Ладно. Как скажешь. Договорились. Вот только когда?
Я задумалась. Ближайшая общая служба состоится воскресным вечером, в полнолуние. То есть через два дня. Времени в обрез, но, может, это и к лучшему.
– Договоримся. Но, по всей вероятности… уже послезавтра.
Мораг выпрямилась и помедлила с ответом.
– Сегодня, считай, день прошел. Завтра – Ливен и Данди. После мы хотели махнуть в Абердин, но можем вместо этого отправиться в Перт, тогда можно будет и Стерлинг прихватить. Дам тебе наши телефоны в гостинице. Идет?
Я тоже ответила не сразу:
– Идет. Хотя возможна небольшая заминка.
– Будь что будет. – Мораг преисполнилась решимости. – Каковы твои ближайшие планы?
К стыду своему, я решила солгать, но тут же подумала, что в таких делах без доверия нельзя.
– Собираюсь проведать двоюродную бабку Жобелию, – призналась я.
Мораг вытаращила глаза:
– Что я слышу? Мне казалось, она пропала без вести.
– Я тоже так считала. Но дядя Мо раскололся.
– Ну и дела! Кстати, как он себя чувствует? Я взглянула на настенные часы:
– В данный момент – отвратительно.

Глава 23

Если выбрать проторенный маршрут, каким следуют все остальные, то и увидишь лишь то, что уже всеми видено, – так на протяжении многих лет формируется отношение нашей религии к перемене мест и внедрению в мир. По этой причине я с некоторым сожалением перебирала в уме свои недавние путешествия, пока ехала на поезде Эдинбург‑Глазго после встречи с Мораг и Рики.
Для человека нашей веры оптимальный маршрут из Эдинбурга в Глазго – это, как я привыкла считать, пеший поход вдоль берегов реки Форт и Клайдского канала; именно такой путь я мысленно проделывала в общинной библиотеке, обложившись картами. А сама – подумать только – теперь ехала с востока на запад по железной дороге, как поступают все нормальные Сибариты. Моей единственной и по сути ничтожной уступкой Принципу окольное™ был выбор обыкновенного пассажирского поезда вместо экспресса: экспресс идет прямиком через Фалькирк, а пассажирский тащится через Шоттс, делая крюк в южном направлении. В Беллсхилле мне предстояла пересадка на Гамильтон, а значит, этот путь, как ни прискорбно, оказывался куда менее окольным. Зато так выходило медленнее, чем с пересадкой в Глазго, и это худо‑бедно примиряло с действительностью.
Мораг и Рики пригласили меня поужинать: они собирались в индийский ресторанчик. Искушение было велико, но я предпочла без промедления выехать в Мочтай, надеясь в тот же вечер повидать двоюродную бабку Жобелию. На вокзале Уэйверли мы с Мораг обнялись, а Рики на прощание мрачно, хотя и бережно пожал мне руку. Мораг спросила, не подкинуть ли мне деньжат; я засомневалась.
С самого начала, прямо в общинной конторе – надо же, с того понедельника минуло почти две недели, – я для себя решила, что двадцать девять фунтов – это благословенная и подлинно значимая сумма, но, с одной стороны, тогда я еще не подозревала, что мой родной брат опустился до пользования мобильным телефоном в самом сердце нашей Общины, а с другой стороны, у меня не было иллюзий по поводу безденежья в жестоком мире чистогана. Я сказала, что с благодарностью возьму в долг двадцать девять фунтов. Мораг рассмеялась, но тут же осеклась.
Во время этой поездки сквозь обласканные солнцем пейзажи – лоскутные поля, городки, заброшенные фабрики, отдаленные леса и еще более отдаленные холмы – у меня впервые появилась возможность оглянуться на события последних двух суток. До этого я просто не могла оправиться от потрясения, или же была не одна, или, как во время возвращения из Ньюкасла, репетировала беседу с Мораг, пытаясь предугадать, как сложится наш разговор, особенно с учетом ее скепсиса и подозрительности. Далее предстояла аналогичная беседа с двоюродной бабкой, но эта перспектива была слишком туманной, чтобы полностью занять мои мысли, – потому мне и удалось наконец сосредоточиться.
Я взвесила свои недавние поступки. Итак: мелкое воровство, ложь, мошенничество, лицемерие, кража, потакание слабостям ближнего с корыстной целью, двухнедельное пренебрежение молитвой, пользование благами Неспасенных, телефонные разговоры, перемещение на автомобиле, на автобусе, по железной дороге и по воздуху, посещение торговых точек и многочасовое вкушение едва ли не всех гедонистических наслаждений, предлагаемых одним из крупнейших городов мира; впрочем, последнее прегрешение было совершено в компании волевой и бесшабашной родственницы, которая вписалась в чуждый мир, где погоня за развлечениями, барышами и успехом возведена, можно сказать, в ранг заповеди. За всеми этими проступками стояло данное себе самой – все там же, в общинной конторе – твердое обещание докопаться до истины, чтобы использовать ее как кувалду, обрушить на головы тех, кому страшна эта тяжесть, пусть даже не всякий такое выдержит.
Ну и Дела: меня словно подменили. Покачав головой, я опять стала разглядывать все тот же лоскутный пейзаж. Мною овладело сомнение (как ни странно, впервые): а смогу ли я вернуться к прежней жизни? Всего лишь два дня назад, стоя в комнатенке фермерского дома, я размышляла о том, что мою жизнь определяют не материальные блага, а исключительно отношение к членам Общины и Ордена, к ферме и окрестным землям… А теперь я от всего этого отрезана – не столько расстоянием (как замышлял мой брат), сколько чужим вероломством: удивительно, как я еще не сломалась, чувствуя себя изгнанной, отверженной, чуть ли не отлученной от Церкви.
У меня, конечно, оставался Дар, но непостижимая, а ныне опороченная способность исцелять других сама по себе меня не ободряла; скорее, она служила дополнительным подтверждением моей исключительности.
Наверное, дело было в том, что я, не собираясь долго ходить в отверженных, вынашивала жестокие, но, как ни странно, ободряющие планы победного возвращения, да еще с огненным мечом истины, который должен был поразить моих недругов. Наверное, дело было просто‑напросто в том, что полученное воспитание закалило мою силу воли и самостоятельность – эти качества, заложенные семьей, окружением и нашей верой, теперь обрели независимое бытие. Так нежный побег растет и крепнет под сенью вековых деревьев, укрывающих его от жестокой непогоды, но в какой‑то момент перестает нуждаться в их защите: пусть даже их срубят, он выстоит в одиночку, напитавшись силой и живительными соками, а в случае надобности сам защитит новые ростки.
Во всяком случае, так я рассуждала сама с собой, пока поезд вяло тащился от одной маленькой станции к другой, петлял меж стен зелени и отбрасывал длинную тень с северной стороны на дороги, поля, леса и далекие холмы, с каждой минутой приближая меня – хотелось надеяться – к двоюродной бабушке Жобелии. Вечером я планировала ее навестить, а потом устроиться на ночлег – либо под открытым небом на краю деревни, либо в какой‑нибудь дешевой гостинице. Еще мне хотелось выкроить время для того, чтобы на обратном пути заехать в Глазго и проведать брата Топека, студента тамошнего университета, но это было делом второстепенным.
Топек – не только мой добрый друг, но еще и родственник (его родители – сестра Эрин и Сальвадор); я рассчитывала, что он меня не выдаст, если я вдруг появлюсь у него на пороге, вместо того чтобы ехать в Спейдтуэйт с дядей Мо или держать путь в Лондон, как было сказано в моей записке, оставленной под стаканом; впрочем, без особой нужды посвящать Топека во все планы, видимо, не следовало, тем более что его мать трудилась под началом Аллана.
В поезде было тепло. Закрыв глаза, я попыталась вызвать в памяти карту, которую видела в эдинбургском книжном магазине, и заранее сориентироваться, в какую сторону идти из Гамильтона.
Меня сморил сон, но перед Беллсхиллом я проснулась, а через полчаса сделала пересадку. Путь от Гамильтона до Мочтая нашла по дорожным указателям и в тот же тихий и спокойный синеватый вечер, около девяти, была у цели.
Пансионат в деревне Глоумингс занимал внушительное старинное здание из красного песчаника, изуродованное с обеих сторон нелепыми, грубо оштукатуренными, квадратными в плане пристройками. Это сооружение стояло на отшибе; от унылой деревушки его отделял парк – трава и платаны. Между пансионатом и точно таким же зданием, только без пристроек, тянулась проселочная дорога к фермерским угодьям, раскинувшимся на невысокой гряде холмов; по другую сторону находились опоры электрической подстанции, от которой исходило непрерывное жужжание. Окнами пансионат выходил на поля по другую сторону дороги. Я шагнула на пандус, заменявший ступени.
– Тебе чего? – К дверям подскочила загнанная, всклокоченная деваха в голубом сестринском халате и в больших красных очках с круглыми стеклами.
– Добрый вечер. – Я приподняла шляпу. – Мне бы повидать госпожу Жобелию Умм, урожденную Азис.
– Жобелию? – недовольно скривившись, переспросила молодка.
– Совершенно верно. Можно войти?
– Нет, незя, – сказала она визгливым, гнусавым голосом. При каждом слове очки прыгали вверх‑вниз. Она взглянула на часы. – Времечко вышло, так что извиняй.
Я одарила ее терпеливой, снисходительной улыбкой:
– Вы, наверное, не поняли, уважаемая. Я прибыла по срочному делу. Позвольте представиться: Благословенная Гайя‑Мари Исида Сарасвати Минерва Мирза Умм Ласкентарийская, Богоизбранная Третья.
Она тупо смотрела на меня. Я продолжала:
– Уверена, меня уже ждут. Наши адвокаты направили сюда официальное письмо. Чем объясняется ваше неведение?
– Ох… вот незадача… одна я тут, начальства‑то нету. А пущать не велено, и спросить не у кого.
– Будьте любезны выслушать, – продолжила я. – Мне необходимо безотлагательно повидать госпожу Жобелию. Ставлю вас в известность, что в случае необходимости имею право юридически санкционировать собственный доступ, но полагаю, что администрация данного учреждения – как и я лично – предпочла бы избежать судебного вмешательства.
– Ы‑ы‑ы… так ведь… – промямлила молодка с таким подавленным и горестным видом, что я на мгновение устыдилась всей этой белиберды. – Пущать‑то не велено, цыпочка моя, вот и все тут. Меня ж с работы попрут, ага? Тут с этим строго, не забалуешь…
– Тогда вы тем более обязаны меня пропустить…
За ее спиной, в потемках, началось какое‑то шевеление.
– Это мой Джонни? – осведомился слабый, дребезжащий голос, и из‑за плеча санитарки высунулась старческая голова – череп, обтянутый прозрачным пергаментом.
Мне в нос ударил запах дезинфекции.
– Не, это не он, – выкрикнула девица. – Ступайте к себе, мисс Карлайл.
– Это мой Джонни? – не унималась старушка, прижимая к щекам ладони, трепещущие полуживыми белыми птицами.
– Да не к вам это, мисс Карлайл, – ответил ей все тот же крик, беззлобный и невыразительный, каким привычно разговаривают с тугоухими. – Сидите у себя; скоро спатеньки пойдем, ага? – Одной рукой санитарка осторожно развернула мисс Карлайл и загородила собой дверь, полуприкрыв створки.
– Говорю вам, – обратилась она ко мне, – вы уж не серчайте, цыпочка моя, токо незя вам сюда, незя и все тут. А у меня дел по горло, ага?
– Ты точно знаешь, дорогуша, что это не Джонни? – упорствовал в вестибюле все тот же дребезжащий голос.
– Что ж, – произнесла я. – В таком случае я не сойду с места, пока вы меня не пропустите.
– Так ведь незя. Чесслово. Незя – и все. Извиняйте. – За ее спиной что‑то рухнуло на пол; она оглянулась. – Побегу. С меня голову сымут. Уж простите…
– В таком случае вы рискуете подпасть под статью гражданского ко… – Я не договорила; дверь захлопнулась; щелкнул замок.
Изнутри доносился приглушенный крик:
– Да нет, нет, мисс Карлайл, это не…
Я решила подождать, а потом сделать еще одну попытку: все‑таки упорство иногда вознаграждается. Надо было хотя бы узнать, дежурит ли эта молодка всю ночь или скоро сменится. Сняв дорожный мешок, я присела на него у порога. Потом достала томик «Правописания» и в последних проблесках дневного света ухитрилась прочесть несколько абзацев.
Однако мне не сиделось, и через некоторое время я решила обойти здание кругом. С одной стороны меня встретила запертая калитка, зато с другой – открытый проход. Вдоль шершавой оштукатуренной стены стояли высокие мусорные бачки, серые и желтые, а над ними обрывалась металлическая пожарная лестница. На заднем дворе сушились многочисленные белые простыни и серые одеяла, удрученно повисшие в безветренной тишине. Я осторожно подергала дверь черного хода, но она была заперта.
Вдруг до моего слуха донесся частый стук. Я приготовилась увидеть все ту же санитарку, решившую меня прогнать, но оказалось, это старушка, которая выглядывала из‑за ее плеча, – мисс Карлайл. Закутанная в темный халат, она стояла у окошка бокового флигеля. Еще раз постучав в стекло, она поманила меня пальцем. Я подошла ближе и остановилась прямо под окном. Она повозилась с задвижкой. Через некоторое время рама приоткрылась. Старушка высунула голову.
– Ш‑ш‑ш. – Она приложила к губам молочно‑белый палец.
Я кивнула и повторила ее жест. Тогда она знаком предложила мне влезть в окно. Я огляделась. К этому времени уже совсем стемнело, и я почти ничего не видела, но, похоже, поблизости никого не было. Просунув в окно котомку, я взобралась на подоконник.
В тесной каморке пахло… старостью: продуктами жизнедеятельности, которых угасающий организм выделял самую малость, отчего запах не вызывал отвращения. К нему примешивался еще один слабый запах, не лишенный приятности: кажется, аромат сирени. В потемках можно было различить платяной шкаф, комод, туалетный столик и небольшое кресло. Простыни на узкой кровати сбились в ком – видно, обитательница комнаты только что поднялась с постели.
– Ни минуты не сомневалась, что ты вернешься, любимый мой, – прошелестела она, изображая подобие страстных объятий.
На самом же деле она была такого крошечного росточка и хрупкого сложения, что просто прильнула ко мне, еле доставая до груди, и обвила меня руками. Я опустила взгляд на воздушно‑белый венчик волос и, когда глаза привыкли к темноте, увидела бледно‑розовую макушку с россыпью пигментных пятен. Старушка вздохнула.
Приобняв ее за плечи, я думала только о том, как бы не переломать хрупкие косточки.
– Джонни, любимый, – шептала она. – Наконец‑то.
Я закрыла глаза, бережно прижимая ее к себе. По истечении некоторого времени до меня дошло, что она спит.
Стараясь не делать резких движений, я отстранилась, расцепила у себя на ягодицах старческие пальцы и осторожно уложила бедняжку в кровать, а там расправила простыни, одернула ее ночную сорочку и подоткнула одеяло. Тихонько всхрапнув, она перевернулась на бок. На морщинистом лице играла едва различимая улыбка.
Я приоткрыла дверь. В коридоре было темно и тихо. Откуда‑то пахнуло казенной едой. Снаружи комнатка мисс Карлайл была помечена четырнадцатым номером; примерно на уровне глаз, вставленная в пластиковый футляр, виднелась карточка с ее фамилией. Я перевела дух. Это уже кое‑что. Обернувшись назад, в комнату, я разглядела за окном молодку в сестринском халате, которая снимала с веревок постельное белье и бросала в корзину. Вскинув на плечо котомку, я бесшумно вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.
Ничего похожего на имя Жобелии я не увидела. Зато в коридоре обнаружился пожарный выход – застекленная и зарешеченная дверь, ведущая в главное здание.
Дверь с легким скрипом подалась, пропуская меня в слабо освещенный холл. Послышалась музыка, ее прервал мужской голос, натужно веселый, как у эстрадного конферансье, потом опять заиграла музыка. Я двинулась вперед и увидела еще несколько дверей, на каждой из которых крепилась именная карточка.
Самая первая гласила: «Миссис Азис». Я огляделась по сторонам, для приличия легонько постучалась, осторожно толкнула дверь и медленно вошла в затемненную комнату.
Размерами она превосходила конуру мисс Карлайл. Увидев две односпальные кровати, я заподозрила, что к Жобелии подселили соседку, а это могло усложнить мою задачу. Но раньше времени беспокоиться не стоило: комната была пуста. Пока я раздумывала, как быть дальше, до моего слуха донеслись старческие шаги и два приближающихся голоса.
В комнате было два платяных шкафа. Рванув на себя ту дверцу, которая оказалась рядом, я обнаружила, что шкаф забит до отказа. Нечего было и думать втиснуться туда с котомкой. Второй шкаф оказался запертым. Я бросилась к ближайшей кровати, но под ней был ящик для белья. Голоса уже звучали прямо за дверью. Метнувшись ко второй кровати, я подняла край покрывала. О счастье – простой железный каркас! Я пнула ногой пластмассовый ночной горшок и юркнула под кровать за считанные секунды до того, как открылась дверь. От ковра пахло застарелой пылью и – едва уловимо – рвотой.
– Не желаю ложиться спать, так и знай, негодница, – фыркал узнаваемый голос; меня охватило странное чувство: отчасти знакомое, отчасти дразняще‑неизведанное.
– Ну‑ну, миссис Азис. Чтоб хорошо выглядеть, нужно вздремнуть, правда же?
– В моем возрасте невозможно хорошо выглядеть. Я страшна, как смертный грех. Не мели чепухи. Зачем ты меня гонишь в постель? Что тебе втемяшилось? На улице еще светло.
– Да где ж светло? Гляньте‑ка.
– Это темные шторы.
В комнате щелкнул выключатель.
– Ну вот, так‑то веселей, правда же? Сейчас ляжем в кроватку, да?
– Я не ребенок. Это ты – ребенок. Надо было мне остаться с белым мужчиной. Уж он бы обращался со мною по‑человечески. Почему они так поступили?
– Ну‑ка, миссис Азис. Давайте‑ка снимем кофточку.
– Ах ты…
За этим последовала тирада не то на гаэльском, не то на халмакистанском, не то на смеси этих наречий. Впрочем, где‑то я читала, что в гаэльском, по сути, нет бранных слов, а значит, Жобелия, которая обрушила на несчастную санитарку лавину ярости, либо изобретала ругательства на ходу, либо прибегала к языку своих предков.
Через какое‑то время мне наскучило прислушиваться, но главное – я прилагала все силы к тому, чтобы не чихнуть. Оттянув язык к гортани, я давила пальцем на нос, пока из глаз не брызнули слезы. Этот проверенный способ не подвел, но риск был немалый.
Всеми правдами и неправдами Жобелию уложили в постель; санитарка пожелала ей спокойной ночи, выключила свет и затворила за собой дверь. В потемках Жобелия продолжала сыпать проклятиями.
Теперь возникал щекотливый вопрос: каким образом сообщить о моем присутствии, но так, чтобы ее не хватил удар и чтобы она не начала во все горло звать на помощь?
Все сомнения разрешил мой собственный нос. Как я ни сдерживалась, зуд оказался сильнее меня.
Стиснув зубы и прижав язык к горлу, я содрогнулась.
Невзирая на все меры предосторожности, чих получился оглушительным.
Ругательства мгновенно прекратились.

Глава 24

В воздухе повисло взрывоопасное молчание. Потом Жобелия что‑то буркнула.
– Бабушка Жобелия? – позвала я.
– Вот тебе и на, уже по ночам голоса слышу… – проворчала она. – Дожила…
– Бабушка, это я, Исида, твоя внучатая племянница.
– Видно, смерть моя пришла. Не иначе. Раз малышка Исида померещилась. Потом эта явится, а следом и он.
– Нет, бабушка, тебе не мерещится.
– Обмануть меня решили: говорят, мол, не мерещится. За что мне это?
– Бабушка…
– По голосу вроде Калли, а не Исида. Девчушка какая‑то. А потом эти явятся: Аасни и белый. Интересно, что они скажут?
– Умоляю, бабушка Жобелия, поверь, это я. Исида. Лежу под пустой кроватью. Сейчас вылезу. Не пугайся.
– Как пить дать, она. Странное дело. Разве так смерть?..
Я медленно выбралась из‑под кровати с другой стороны, чтобы не перепугать Жобелию своим внезапным появлением. Выпрямилась в полный рост. В темноте я различала только очертания громоздкой мебели и крупную фигуру двоюродной бабки на кровати.
– Бабуля, смотри сюда, – прошептала я.
Голова на подушке зашевелилась.
– Ox! – выдохнула Жобелия. – О‑о‑х! Вижу. Привидение!
Боже правый, у мисс Карлайл я уже побывала призраком Джонни, а тут – опять.
– Это не привидение, бабушка. Я – Исида. Пришла тебя навестить. Я не привидение.
– Ну и ну: привидение отпирается! Что‑то еще будет?
– Бабушка! – в отчаянии заголосила я. – Ради всего святого, выслушай! Я не привидение.
– Ах, силы небесные, гневается. Вот беда.
– Бабушка, прошу тебя, не перебивай! – Я остановилась у нее в ногах. – Я – Исида, твоя внучатая племянница, приехала к тебе из Общины, что находится в имении Верхне‑Пасхальное Закланье. Хочу с тобой пробеседовать. Я такой же человек, как ты, а вовсе не призрак.
Жобелия прикусила язык. Потом забормотала – вроде по‑халмакистански. И наконец перешла на английский:
– Ты – не малышка Исида. Она совсем еще… девочка.
Час от часу не легче.
– Бабушка, мне девятнадцать лет. Когда мы с тобой в последний раз виделись, я действительно была маленькой девочкой. Но это в прошлом. Теперь я выросла.
– Не врешь?
– О чем ты?
– Ты – не привидение?
– Да нет же, конечно нет. Я не привидение. Я – настоящая. Хочу с тобой побеседовать, если ты не против. Извини, что пришлось затаиться под кроватью, но санитарка наотрез отказалась меня пропустить… Можно с тобой поговорить?
– Со мной поговорить?
– Очень прошу тебя. Можно?
– Х‑м‑м. – Она зашевелилась. – Возьми‑ка меня за Руку.
Подойдя к изголовью, я присела на корточки и нащупала в темноте руку Жобелии. Маленькую и теплую. Кожа оказалась дряблой, очень мягкой, без изъянов.
– Ой, – зашептала она, – теплая!
– Вот видишь? Я не привидение.
– Да, вижу. Ты не привидение. Верно?
– Верно. Я – живая. Я – Исида.
– Малышка Исида.
– Уже не малышка. – Я медленно распрямилась, не отпуская ее руку, а потом снова опустилась на корточки.
– Ты правду говоришь?
– Конечно. Я – Исида Умм. Родилась двадцать девятого февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Моими родителями были Алиса Кристофьори и Кристофер Умм. Моего брата зовут Аллан. Ты, Жобелия Азис, приходишься мне двоюродной бабкой; у тебя была сестра Аасни, которая… – Я хотела сказать «погибла при пожаре вместе с моими родителями», но передумала и после недолгого колебания продолжила: – Которая приходилась мне бабкой по отцовской линии.
Жобелия не отвечала.
– Теперь веришь? – Я ласково сжала ее пальцы.
– Пожалуй, верю. А какими судьбами ты сюда попала? Тебя тоже отослали с глаз долой? Я‑то думала, здесь одни старики.
– Можно и так сказать – отослали с глаз долой, только не сюда. Я приехала тебя навестить.
– Правда? Вот золотко. Мохаммед тоже приезжает, только нечасто. Пьет много. И девочки, кстати, навешают – Калли и Астар. Ну и эти, из Глазго. Только я их слова плохо разбираю – говорят по‑старинному. Прошу их: не тараторьте, да куда там. Люди вообще других не слушают. О молодежи и говорить нечего.
– А я как раз люблю слушать, бабушка.
– В самом деле? Вот умница. Ты и ребеночком была – чистое золото: почти не плакала, это тебе известно?
– Мне говорили…
– А правда, что ты – Исида?
– Да, чистая правда, бабушка.
Она долго молчала.
– Жаль, что ты росла без моего пригляда, – выговорила она наконец без особых эмоций, разве что с оттенком удивления. Не знаю, что читалось у нее на лице.
– Я очень переживала, когда ты уехала, – сказала я. – Все переживали.
– Понимаю. Может, напрасно я это сделала. Удивительно, что мы с тобой вот так разговариваем. Как ты выглядишь? Дай‑ка зажгу свет.
– А вдруг санитарка заметит?
– Ты права. Из‑под двери видно.
– Что‑нибудь придумаем. – Я погладила ее по руке.
Одежда Жобелии была аккуратно сложена на той самой кровати, под которой я пряталась. Отправив вещи на комод, я сгребла покрывало, скатала его валиком и положила вдоль порога.
– Сейчас, – засуетилась она и щелкнула выключателем.
Над кроватью вспыхнула узкая полоска света. Я с улыбкой выпрямилась в полный рост. Жобелия, заморгав, села в кровати. Нежно‑голубая рубашка с желтыми цветочками подчеркивала ее одутловатость и неестественную бледность; от запомнившейся мне азиатской смуглости не осталось и следа. Курчавые волосы сильно отросли и сохранили жгуче‑черный цвет, хотя кое‑где поблескивали витые нити седины. Пошарив на ночном столике, она нашла очки, нацепила их на нос и принялась разглядывать меня в упор.
Комната поплыла. На меня опять нахлынуло полуузнаваемое тревожное чувство.
Жобелия, казалось, ничего не замечала.
– Вылитая мать, – негромко сказала она, качая головой, и похлопала рукой по кровати. – Присядь‑ка.
Подойдя к ней на негнущихся ногах, я села. Мы взялись за руки.
– Почему ты уехала, бабушка?
– Потому, что не могла остаться.
– Но из‑за чего?
– Из‑за пожара.
– Да, я знаю, это был такой ужас, но…
– Разве ты помнишь?
– Очень смутно. Помню, что было потом: остались только обгорелые стены. Зато нынче дом отстроен заново.
– Слыхала, как же. – Она опять закивала и поморгала. – Это хорошо. Я рада.
– Но все‑таки, бабушка, почему ты уехала?
– Боялась, что окажусь виноватой. Боялась призрака Аасни. И потом, я свое дело сделала.
– За что тебя было винить? За пожар?
– Вот именно.
– Но он вспыхнул не по твоей вине.
– По моей. Кабы я прочистила скороварку… И деньги сжечь – тоже была моя затея. До меня уж потом дошло. Как ни крути, я виновата.
– Но ведь ты не… извини, продолжай.
– Скороварка, говорю. Не прочищена была. Паровой клапан. Это входило в мои обязанности. А у меня все мысли были об одном: где деньги – там беда. Как чувствовала.
– Что за деньги? О чем речь?
На ее лице отразилось такое же смятение, какое терзало меня изнутри. Темно‑карие, увеличенные очками глаза с пожелтевшими белками затуманились.
– Деньги? – переспросила она.
– Ты сказала: сжечь деньги – это была твоя затея.
– Правильно, – кивнула она.
– Кому принадлежали эти деньги, бабушка? – поторопила я, осторожно сжимая ее руку.
– Сальвадору, кому же еще?
– У Сальвадора были деньги? – воскликнула я и опасливо покосилась на дверь.
– Те деньги ему не достались, – сказала Жобелия, как о чем‑то самоочевидном.
– Какие деньги ему не достались, бабушка? – Я запаслась терпением.
– Те самые, – невозмутимо подтвердила она.
– Извини, бабушка, что‑то я не поняла.
– Никто ничего не понял. Мы все держали в секрете.
Уголки ее рта поползли книзу, глаза устремились в пространство. Внезапно у нее на лице вспыхнула улыбка, обнажившая длинные, тонкие зубы. Ее рука погладила мою.
– Рассказывай, что у вас хорошего.
Я глубоко вздохнула. Оставалось только надеяться, что вскоре можно будет вернуться к истории с этими таинственными деньгами.
– Как тебе сказать, – начала я. – Когда… когда ты в последний раз беседовала с кем‑нибудь из наших? Давно?
– Ох, давно, – подтвердила она. – Считай, как пришлось уехать, так ни с кем и не беседовала. А что они мне сказали – даже и не припомню. – Нахмурив брови, она сделала вид, будто безуспешно роется в памяти, а потом открыто улыбнулась и выжидающе посмотрела на меня.
У меня захолонуло сердце, но я ответила на ее улыбку храбрым пожатием пальцев.
– Сейчас соображу, – сказала я. – Ну вот, как я уже сказала, дом отстроили заново… старый орган – помнишь орган в гостиной?
Она удовлетворенно кивнула:
– Ну‑ну, продолжай.
Его перенесли в зал собраний, чтобы в фермерском доме стало просторнее; хотели настроить, но руки не дошли… В общем, Сальвадор опять перебрался в особняк… потом… Астар родила Пана, Эрин‑Диану…
– Зябко мне, – перебила Жобелия. – Подай‑ка кофту. – Она ткнула пальцем в сторону комода.
– Сейчас.
Я встала, взяла из стопки вязаный жакет и накинула ей на плечи, а заодно взбила подушки и помогла устроиться поудобнее.
– Совсем другое дело, – сказала Жобелия. – Ну?
Сцепив руки, она выжидающе уставилась на меня.
– Да, так вот. – Опять все по новой. – Как я уже сказала, Эрин родила второго ребенка, девочку, Диану…
Перечисляя рождения, смерти, браки и прочие важные для Общины и Ордена события, я старалась припомнить все значительные вехи минувших шестнадцати лет. Жобелия радостно кивала, улыбалась, ахала, таращила глаза, причмокивала, цокала языком – смотря что, по ее мысли, приличествовало случаю.
От рассказов о нашей семье и вере я плавно перешла к свежим новостям и в конце концов подвела разговор к непосредственной цели своего приезда. У меня не было уверенности, что бабка хранит в памяти все интересующие меня детали, но попытаться все же стоило.
– Жлоньиц? – переспросила она в соответствующем месте моего рассказа и в голос захохотала.
Я опять покосилась на дверь и приложила палец к губам.
Она тряхнула головой.
– Шуму‑то было. И главное – на пустом месте. Мы ведь не все рассказали этому белому, – хмыкнула она.
– Как‑как? – не поняла я.
Нам бы это не составило никакого труда, – сообщила она. – Пара пустяков. Главное, чтобы… так, о чем это я? Как бишь это?.. Уж мне‑то положено знать. Ох, старость не радость. Вот, вспомнила: янтарная вязь!– победно воскликнула она, но тут же помрачнела и покачала головой. – Нет, не так. – Она начала изучать одеяло, хмурить брови и, поджимая губы, бормотать по‑халмакистански, но в конце концов перешла на английский. – Вылетело из головы, будь оно неладно. Надо вспомнить, надо вспомнить… – Воздев глаза к потолку, она набрала полную грудь воздуха. – О! – Указательный палец ткнул куда‑то вверх. – Дегтярная мазь!
Я нагнулась и осторожно зажала ей рот, в который раз оглядываясь на дверь:
– Бабушка!
– И еще кориандр, всякие травы и специи, – зашептала она, – Рецепт прислала наша бабка, старая Хадра, да только пользы от него – пшик. – Она закивала и с довольным видом откинулась на подушки.
– Жлоньиц? – переспросила я. – Выходит, это…
– Дегтярная мазь. – Жобелия моргала слезящимися глазами. – Лекарство. Заживляющее. В любой аптеке продается. Без рецепта. – Потянувшись, она решительно похлопала меня по коленке. – Чепуха, одним словом.
Я только кивнула, не зная, что и думать. Непонятно, какие нужны травы и специи. Непонятно, нужны ли они вообще.
Бабушка взяла меня за руку.
– Давай дальше, – попросила она. – Тебя слушать – одно удовольствие. Складно рассказываешь.
Я продолжила свою сагу, на ходу соображая, какие из двуличных поступков Аллана можно опустить и стоит ли упоминать дедовы сексуальные домогательства. Решила лишь намекнуть и на то и на другое, но дело кончилось тем, что я выложила все как на духу, будто делилась с близкой подругой; единственно, в рассказе о кузине Мораг заменила «эротические» фильмы на «экзотические».
Если уж совсем честно, я также не стала в подробностях расписывать, как воспользовалась слабостью бедного дяди Мо; впрочем, было бы лицемерием утверждать, что такое дипломатичное умолчание объяснялось заботой о его репутации.
Когда мой рассказ подошел к концу, Жобелия так и осталась сидеть с невозмутимым видом, сцепив пальцы.
– Что ж поделаешь, – проговорила она. – Таков он и есть. Ничуть не изменился. Ты – девушка привлекательная. А он всегда был охоч до женского пола. Мы это хорошо знали. Попрекать его без толку: натура такова. Все равно что попрекать за храп: человек иначе не может. Против природы не пойдешь. – Она покачала головой. – А он себе не отказывал. Да, ни в чем себе не отказывал. Я ему стала не нужна. Старая, дряхлая. Тут нам, бывает, чернослив на завтрак дают. Для желудка полезно, малышка Айсис – Она сосредоточенно уставилась в потолок, припоминая что‑то важное. – Да. Мохаммед. Знаешь, как я его называю? – спросила она, требовательно теребя меня за колено. – А? Знаешь?
– «Исламский ликер»? – рискнула я.
– Глупости! – гаркнула она, да так, что мне опять пришлось приложить палец к губам. – Я называю его «охламон»! – хриплым шепотом договорила она. – Вот как я его называю.
– По‑моему, он раскаивается, – сказала я. – Мохаммед не нарочно тебя огорчает. Он и сам бы рад бросить пить, да не может. Или время не пришло. Не исключено, что в один прекрасный день он еще себя покажет.
Хм. Поживем – увидим, – примирительно бросила Жобелия и опять стала смотреть в пространство, качая головой. – Вот Аллан тоже. – Она сощурилась и перевела взгляд на меня. – Ребенком был тише воды, ниже травы. Правда, коликами мучился, не скрою. Да‑а. А так – тихий. Внимательный. Мне даже мерещилось, будто он подслушивает, мотает на ус. А бывало, так чудно посмотрит… Прохиндей. – Она утвердительно кивнула. – Прохиндей. Точно говорю. Прохиндей. – Похоже, ей самой понравилось это слово, и она посмотрела на меня с выражением превосходства.
Я потеряла всякую надежду внушить ей мысль о серьезности положения. Точнее, моего положения. У меня просто не осталось сил. Битый час я рассказывала ей новости Общины и всего Ордена, живописала свои приключения за последние две недели. Меня разбирала зевота, но я сжимала челюсти и делала вид, что потягиваюсь. Жобелия и бровью не вела.
– Дело в том, бабушка, – я сделала последний заход, – что он меня порочит. Аллан. Распускает обо мне лживые слухи; не иначе как вознамерился подмять под себя Орден. По‑моему, Аллан задумал изменить весь уклад… сделать его более гибким. Более… прибыльным, что ли. Из Общины уходят письма с просьбами о денежных подачках. – Я гнула свою линию. – За нами никогда такого не водилось! Представляешь, бабушка? Чтобы мы клянчили милостыню! Это же стыд и срам, согласись!
– Тц‑тц‑тц, – зацокала языком Жобелия. – Корень всех зол и так далее. Н‑да. Хм. Так‑так.
– Мы отродясь не ходили с протянутой рукой, ведь это позор.
– Позор. Да уж. Позор, – закивала она.
– В истории нашей веры деньги никогда не играли существенной роли. – Я не отступала, но уже чувствовала себя интриганкой.
Бабка Жобелия, кутаясь в жакет, подалась вперед и опять стала хлопать меня по коленке:
– Хочешь, расскажу о тех деньгах?
– Да, расскажи, пожалуйста.
– А ты не выдашь? – шепнула она, озираясь по сторонам.
Что мне было делать? Откажись я хранить молчание, она бы вообще ничего не рассказала. Но в сложившихся обстоятельствах ее сведения могли составить мой боевой арсенал. Я прикинула, будет ли у нее шанс проверить, как я держу обещание. Но какой‑то потаенный уголок сознания дал мне команду покончить с этим вероломством.
– Извини, бабушка, но обещать не могу, – призналась я. – Не исключено, что мне придется кого‑нибудь посвятить в эти дела.
– Что я слышу? – На ее лице отразилось удивление. – Ну‑ну. Значит, лучше мне прикусить язык. Выходит, так?
– Бабушка, – я взяла ее за руку, – обещаю, что не скажу никому ни единого слова, разве что буду вынуждена заговорить ради нашего общего блага. Это я тебе твердо обещаю. Клянусь.
– М‑м. Что ж. Поверю на слово. – Насупив брови, она долго изучала потолок, а потом перевела взгляд на меня. – О чем это я?
– О деньгах, бабушка. – Я напрягла свои усталые извилины, чтобы выжать последние капли терпения.
– Да, верно. – Она требовательно дернула меня за руку. – О деньгах. – По ее лицу скользнуло удивление. – Какие еще деньги? – капризно, как ребенок, переспросила она.
У меня защипало глаза. Мне хотелось только одного: рухнуть на кровать и заснуть. Я на мгновение смежила веки – и совершила ошибку, потому что из глаз потекли слезы.
– Откуда взялись деньги, бабушка? – удрученно спросила я, тупо глядя перед собой. – Те деньги, о которых ты упомянула в связи с пожаром. Каков их источник?
– Королевский шотландский, – уверенно выдала она,
– Королевский шотландский? – Я вообще перестала что‑либо понимать.
– Королевский шотландский текстильный банк.
Я вытаращила глаза.
– На мешке было напечатано, – объяснила она таким тоном, будто это известно всему свету.
– Что за мешок, бабушка? – со вздохом переспросила я, начиная думать, что весь этот разговор чудится мне в бреду.
– Мешок – он и есть мешок. Тот самый.
– Тот самый?
– Какой же еще?
От усталости я плохо соображала; мне не удавалось вырваться из этого порочного круга.
– Откуда взялся мешок?
– Думаю, прямиком из Королевского шотландского.
Если в лодке двое гребцов, но один работает веслом, а другой только табанит, то они могут лишь описывать круги, вместо того чтобы плыть вперед.
– Где ты нашла этот мешок, бабушка? – вяло спросила я.
– Да на этом… как его… – начала она и сделала мне знак наклониться и прошептала прямо в ухо: – Забыла.
– Что ты забыла, бабушка?
– Мешка‑то больше нет. Сожгли мы его. Поняли, к чему идет, и решили от него избавиться. Не обессудь.
– А откуда у тебя взялся тот мешок? Ты упомянула, бабушка…
– Из сундучка.
– Из сундучка?
– Из нашего, из заветного. Ключ у нас хранился – у него‑то ключа не было. Оттуда и взялся. Вместе с книжечкой.
– Вместе с книжечкой?
«Ну вот, опять началось», – подумала я, но, как выяснилось, напрасно.
– Могу показать. У меня есть особая коробка. Сундучок‑то сгорел при пожаре, но книжечку я спасла, и еще кое‑что! – От возбуждения она вцепилась мне в плечо.
– Это просто подвиг! – шепнула я.
– Спасибо на добром слове! Хочешь посмотреть?
– Еще бы!
– В шкафу лежит. Дай‑ка ее сюда, сделай милость.
По ее указанию я открыла шкаф, до отказа набитый живописными индийскими сари и всякой другой одеждой, попроще. В самом низу, среди россыпи старых туфель и пахучих шариков нафталина, действительно лежала видавшая виды обувная коробка, перетянутая парой круглых коричневых резинок. Она оказалась совсем легкой. Я подала ее Жобелии, которая неподдельно оживилась, предвкушая встречу со своим тайным сокровищем: от нетерпения она запрыгала на кровати и стала жестами подзывать меня к себе, как ребенок, требующий подарка.
Жобелия сняла стягивающие коробку резинки, одна из которых лопнула у нее в руках – видимо, рассохлась от времени. Положив крышку рядом с собой, она стала перебирать какие‑то документы, газетные вырезки, старые фотографии, записные книжки и разрозненные бумаги.
Через некоторое время она протянула мне пачку выцветших любительских снимков.
– Вот, гляди. На обороте – имена.
Она вернулась к содержимому коробки, время от времени вчитываясь в какие‑то записи, а я начала изучать фотографии. Вот две сестры, еще молодые, робко и настороженно смотрят в объектив, стоя перед своим фургоном, служившим когда‑то передвижной библиотекой. Вот они же вместе с мистером Мак‑Илоуном, которого я видела на других фотографиях у нас в Верхне‑Пасхальном Закланье. Вот ферма в Ласкентайре, вот старая фабрика по переработке водорослей – до и после реконструкции, до и после пожара.
Дед был запечатлен только на одном снимке: его застали в ясную солнечную погоду сидящим на кухонной табуретке под открытым небом – судя по всему, вблизи Ласкентайра. Отворачиваясь от камеры, он резко поднял руку, чтобы прикрыть лицо, поэтому на снимке образовалось расплывчатое пятно. Это было единственное изображение деда, которое я видела в своей жизни, если не считать пары газетных фотографий, еще более расплывчатых и нечетких. Здесь он выглядел совсем молодым и худощавым, но при желании его все же можно было узнать.
– Ну‑ка, что тут…
Жобелия извлекла из коробки тонкую коричневую тетрадочку размером с записную книжку. Раскрыв ее, она сняла очки и начала читать. Из тетрадки выпал сложенный белый прямоугольник. Она подняла его и протянула мне. Я оставила фотографию деда у себя на коленях, обтянутых кожаными штанами.
– Вот, глянь, – как бы между прочим сказала Жобелия.
Я расправила сложенный листок. С виду потертый и ветхий, на ощупь он оказался плотным, да еще с тиснением. Это была старая банкнота в десять фунтов. Выпущенная Королевским шотландским текстильным банком. Датированная июлем 1948 года. Я пристально рассмотрела ее с обеих сторон и даже понюхала. От нее тянуло затхлостью.
Жобелия опять похлопала меня по коленке, чтобы привлечь внимание. Лихо подмигнув, она выдала мне коричневую тетрадочку.
Банкнота легла ко мне на колени, рядом с дедовой фотографией.
Тетрадочка была линялой, потрепанной и очень старой. К тому же она покоробилась – наверное, от сырости. На обложке можно было различить британскую королевскую корону. При ближайшем рассмотрении оказалось, что тетрадка на самом деле представляет собой две согнутые посредине, даже не скрепленные карточки, одна в другой – обложка плотная, вкладыш потоньше. На вкладыше сохранились столбцы дат и денежных сумм в фунтах, шиллингах и пенсах. Последняя дата приходилась на август сорок восьмого. Эта карточка была помечена «АБ 64, часть 1». Мне показалось, она служила (то ли когда‑то давно, то ли вплоть до наших дней) каким‑то удостоверением. В ней содержались данные о неизвестном мне человеке: фамилия – Блэк, имя – Морэй, воинское звание – рядовой. Личный номер: 954024. Рост: 185 см. Вес: 71 кг. Цвет волос: темно‑каштановый. Особые приметы: нет. Дата рождения: 29.02.1920.
Далее следовал график прививок и, похоже, перечень взысканий: штрафы, гауптвахта, лишение увольнительной. Думаю, только моя крайняя усталость послужила причиной тому, что дата рождения не бросилась мне в глаза: я думала только о том, что все эти подробности никому не нужны; и вдруг мой взгляд упал на фотографию деда в молодости, все еще лежавшую у меня на коленях.
Мир пошатнулся; у меня поплыло в голове. Тело охватила слабость, к горлу подступила тошнота. Ладони вспотели, во рту пересохло. Господи! Неужели?.. Рост, вес, цвет волос. Шрама тогда еще не было… Точку поставила дата рождения.
Я встретилась глазами с бабкой. Несколько раз попыталась сглотнуть; язык трескался от сухости и не слушался. Руки затряслись. Пришлось положить их на колени.
– Это он? – выдавила я и заставила себя поднять коричневую тетрадочку. – Это мой дед?
– Кто ж его знает, милая? Документик этот был у него в кармане. А деньги на берегу валялись. Аасни на них набрела.
– Деньги? – прохрипела я.
– Ну да, деньги, – подтвердила Жобелия. – В холщовом мешке. Мы их пересчитали.
– Пересчитали?
– А как же иначе? Насчитали ровно двадцать девять сотен. – Она вздохнула. – Дело прошлое. – Она посмотрела на белую десятифунтовую бумажку, разложенную у меня на коленях. – Вот все, что осталось.

Глава 25

Сидя рядом, мы с бабкой медленно, но верно складывали обрывки этой истории, подходя к ней с разных сторон, насколько позволяла старческая память. Выходило, что моего деда и вправду подобрали штормовой ночью на песчаной косе возле передвижной лавки в Ласкентайре, но ни одна живая душа не знала, что сестры обнаружили в кармане его куртки армейскую расчетную книжку.
Никто не узнал и о том, что на другое утро, когда распогодилось, Аасни сходила на отмель и нашла брезентовую сумку на молнии, выброшенную на берег волнами. В ней обнаружились коричневые кожаные ботинки, разбухшие от морской воды, и мешок с деньгами: двести девяносто бумажек по десять фунтов, причем все как одна – выпуска Королевского шотландского текстильного банка.
Сестры решили, что во время шторма произошло кораблекрушение и дедушку с его деньгами вынесло на берег с тонущего судна, но потом поспрашивали местных жителей, в первую очередь мистера Мак‑Илоуна, и убедились, что о кораблекрушении у берегов острова Харрис никто слыхом не слыхивал.
Дедушка был далек от этой суеты: он лежал с примочками из бальзама жлоньиц на лбу и бредил. Несколько суток он был без сознания, а когда пришел в себя, заявил, что его имя – Сальвадор Умм. Сестры не стали спорить, опасаясь, как бы ему не стало хуже. Они заранее сговорились припрятать деньги в заветном сундучке; их не оставляла мысль, что эти средства, пусть и небольшие, добыты неправедным путем, а когда дед начал умолять о поисках именно такой брезентовой сумки, они окончательно утвердились в своих подозрениях.
К тому времени, когда мой дед настолько окреп, чтобы самостоятельно ходить на поиски, сестры успели к нему прикипеть и рассудили так: чистые это деньги или грязные, а только получи он их в руки, его тут же как ветром сдует. Меж собой его спасительницы порешили, что жить можно и втроем, коль скоро белый господин не возражает, а денежки целее будут в сундуке – пусть себе хранятся на случай крайней нужды.
И еще они условились, что в один прекрасный день откроются своему общему мужу, но лишь при наличии веской причины и лишь тогда, когда твердо уверуют, что он, узнав правду, их не изувечит, не бросит и не проклянет. Только день этот так и не наступил.
Много позже, в 1979 году, уже в Верхне‑Пасхальном Закланье, они надумали и вовсе избавиться от этих денег; к такому решению их подтолкнула какая‑то сцена, увиденная Жобелией (она весьма уклончиво говорила о том случае). Сперва они хотели сжечь банкноты на кухне фермерского дома, в тандуре, но это было рискованно, потому что даже по ночам кто‑нибудь из наших нет‑нет да и спускался на кухню. Тогда было решено отнести деньги в особняк и там сунуть в плиту, у которой сестры обычно экспериментировали с шотландско‑азиатскими кушаньями.
Жобелия не знала наверняка, что произошло на кухне в ночь пожара, но внушила себе, что деньги (страшное зло, так или иначе) каким‑то образом стали причиной взрыва скороварки и последующего возгорания; теперь она винила себя одну. Призрак Аасни являлся ей по ночам, а однажды, через неделю после пожара, она проснулась от удушья, не в состоянии пошевелиться, и поняла, что призрак сидит у нее на груди, из мести превращая ее легкие в скороварку. Зная, что Аасни не простит и не отстанет, Жобелия решила уехать из Общины, разыскать своих кровных родственников и пойти к ним на поклон.
Снявшиеся с места Азисы к тому времени обосновались в Глазго, где открыли сеть продуктовых магазинов и индийских ресторанчиков в районе Торнлибэнка. Кое‑кто из родни до сих пор обретался на Гебридах, но это было уже другое поколение. А те, кого знали Аасни с Жобелией, всем скопом перебрались в Глазго и, похоже, сильно повздорили между собой, когда речь зашла о том, чтобы приютить Жобелию. Тогда она временно поселилась у сына, дяди Мо, взяв с него клятву держать это в тайне, и дожидалась решения своей участи.
Потом Жобелию хватил удар; она нуждалась в постоянном уходе, которого дядя Мо в одиночку обеспечить не мог; вот ее и определили в дом престарелых – там же, в Спейдтуэйте. Впоследствии дядя Мо связался и с нашей семьей, и с кланом Азисов, умоляя родню о финансовой помощи, и получил заверение, что расходы по содержанию его матушки будут покрывать все три стороны в равных долях. Через какое‑то время семейство Азис настояло, чтобы Жобелия содержалась поближе к ним, и в результате ее перевели в Глоумингс.
– Они, конечно, меня навещают, но уж очень тараторят, – сетовала Жобелия. – Впрочем, Калли и Астар тоже заезжают, но эти молчат, как в рот воды набрали. Видно, стыдятся. А мальчишка носу не кажет. По мне, оно и лучше. От него спиртным несет – спасу нет; я тебе рассказывала?
– Рассказывала, бабушка. – Я ободряюще сжала ее пальцы. – Конечно рассказывала. Скажи‑ка…
Уход здесь неплохой. Из персонала – миссис Джошуа… злющая… Страх! – Жобелия сокрушенно цокнула языком. – Сегодня‑то мисс Карлайл дежурит. Слабоумная. – Жобелия постучала по лбу костяшками пальцев. – А так уход неплохой. Только, бывает, лежишь в постели день‑деньской и не с кем словом перемолвиться. А встанешь, говорят: сиди у себя. Им недосуг. Хозяин у нас – доктор; это, согласись, большая удача. Сама я его, конечно, не видела. Но все равно. Телевизор есть. В холле. Нам его частенько включают. Про молодых австралийцев. Срамота одна.
– Бабушка? – Я еще не оправилась от рассказа Жобелии, но уже проследила его связь с другими фактами, которые давно не давали мне покоя.
– М‑м‑м? Да, милая?
– Что именно ты видела, перед тем как решила сжечь деньги? Прошу тебя, расскажи.
– Говорю же, ясно видела.
– Что конкретно ты видела?
– Что от денег одни беды. Меня как ударило. Ничего хорошего от них не дождались, оно и неудивительно, но надо было что‑то делать.
– Хочешь сказать, тебе было видение? – Я уже ничего не понимала.
– А? – Жобелия помрачнела. – Ну да. Видение. Что же еще? Думаю, от меня Дар перешел к тебе, только ты его используешь для целительства. Считай, тебе повезло: то, что чувствуешь при целительстве, – сущий пустяк по сравнению с видениями; я была рада‑радешенька, когда они прекратились. Со временем Дар и от тебя перейдет к другой: так не бывает, чтобы он был сразу у многих. Его нужно выпестовать. – Она погладила меня по тыльной стороне ладони.
Я в изумлении уставилась на нее.
– У моей прабабки, как и у меня, были способности к ясновидению. После ее смерти бабушка Хадра обнаружила, что сама может говорить с мертвыми. Когда у Хадры, еще на родине, случился удар, ее способности перешли ко мне, и я стала видеть то, что скрыто от других. Было мне тогда лет двадцать. А после пожара у тебя открылись способности к целительству. – Она улыбнулась. – Вот так‑то, поняла? Это означало, что я теперь свободна. Вообще к тому времени я устала и сделалась никому не нужной. Мне было известно, что ясновидение у меня пропадет, как только ты начнешь исцелять; к тому же я знала: без пригляда ты не останешься; знала я и то, что Аасни будет вечно обвинять меня в разгильдяйстве: я, мол, плохо смотрела видения и тем самым обрекла ее на гибель – такие наветы кого хочешь лишат покоя; к тому же она постоянно ко мне цеплялась, говорила, что я должна рачительней относиться к своему Дару, и злилась, что видения достались мне одной, а ей – кукиш.
Не знаю, сколько времени длилась следующая пауза. Наконец я очнулась оттого, что бабка Жобелия трепала меня по щеке и с некоторой тревогой заглядывала мне в глаза.
– Тебе дурно, милая?
Я попыталась ответить, но язык не слушался. Во рту и в горле пересохло; я закашлялась. Глаза слезились. Согнувшись пополам, я пыталась сдержать кашель. Жобелия ахала и хлопала меня по спине, а я клонилась прямо к ее простыням.
– Бабушка, – сдавленно прошептала я, смахнув слезы. – Ты правду говоришь? Видения были не у деда, а у тебя? Тебе привиделся…
Пожар; я видела, что надвигается беда, причем из‑за денег. У меня не было уверенности, что случится пожар, – просто видела приближение беды. На том все и кончилось. А раньше таких видений было не перечесть. – Она тихонько посмеялась, – Бедный твой дед! Его за всю жизнь посетило одно‑единственное видение; не иначе как позаимствовал мои способности, пока маялся у нас на полу, смазанный жиром да посыпанный чаем. Вот бедолага: всю жизнь верил, что двадцать девятого февраля на свет появляются люди особенной касты. Правда, в нем самом все же было что‑то особенное. Не иначе. Мне всю жизнь покою не давало: откуда он такой взялся? Даже догадок не было. Вообще никаких. Потому мы и решили, что он – особенный. Но – видения? Нет, видение было у него только раз; с ним он очнулся и забормотал, пытаясь припомнить главное. Мужчины – они такие: дай игрушку – потом за уши не оттащишь. Никак не наиграются. Дай – и все тут. Зато остальное… – Она строго поджала губы, качая головой.
– Остальное… что? – спросила я, ловя ртом воздух.
– Видения. Консервы из водорослей, гамак, эти прилипчивые Поссилы, миссис Вудбин, рождение твоего отца, потом твое рождение, потом пожар: все это являлось не ему, а мне. Да и я‑то, по правде говоря, мало что видела, просто знала, чего хочется нам с Аасни, и заставляла твоего деда поступать так, как нам казалось необходимым и справедливым по отношению ко всем. Теперь ты понимаешь, в чем беда мужчин? Они много мнят, но сами не знают, чего хотят. Время от времени их следует направлять. Вот я ему и подсказывала. Ну, ты понимаешь, – в постели. Вернее, намекала. В таких делах напролом не пойдешь. Но если речь идет о приближении беды, молчать нельзя. Ты же теперь знаешь, что произошло с деньгами.
– Ты предвидела пожар в особняке? – У меня навернулись слезы, но на этот раз отнюдь не от сухости в горле.
– Предвидела какую‑то беду, милая, – будничным тоном пояснила Жобелия, словно не замечая моих слез. – Предвидела беду, вот и все. Явись мне пожар, разве предложила бы я избавиться от этих денег сожжением? Беда и беда, а какая именно – поди знай. Тут я, конечно, оплошала. – Жобелия скривилась и покачала головой. – Наш Дар – он такой. Но отступать нельзя. Возьми‑ка, милая. – Она вытащила из рукава носовой платок. – Утри слезы.
– Спасибо. – Я промокнула глаза.
– Не за что. – Она со вздохом запахнула жакет. – Уж как я радовалась, когда эти способности меня покинули, – не передать словами. Надеюсь, для тебя они менее обременительны, чем были для меня, но если это не так – ничего не попишешь. – В ее взгляде появилась озабоченность. – Как ты справляешься, милая? Стойко? Вот тебе мой совет: не думай о последствиях, предоставь это мужчинам. Они так или иначе будут пожинать плоды, если у тебя получится что‑то путное. Но когда способности уйдут, ты испытаешь невыразимое облегчение; хорошо, что ими наделяется только один человек. Это благо, когда больше не приходится ждать сюрпризов. Между прочим, твое появление стало для меня приятным сюрпризом. Могла ли я помыслить? Просто чудо.
Я отдала Жобелии носовой платок, и она засунула этот мокрый ком, хранивший отпечаток моей сжатой ладони, обратно в рукав.
– Сколько лет… Дар?..
– О чем ты, милая? Сколько лет тебе с этим жить? Понятия не имею.
– Сколько лет он существует? Это свойство нашей семьи?
– Это свойство наших женщин, но в каждом поколении – только одной. А сколько ему лет? Понятия не имею. Всякие ходят домыслы… Какой только чепухи не рассказывают… – Она резко тряхнула головой. – Но ты не бери в голову. Люди, знаешь ли, вечно уши развешивают.
– Уши развешивают, – повторила я, давясь от смеха и кашля.
– Еще как, – причмокнула она. – Всему верят. – Она с рассеянной улыбкой протянула руку и опять стала поглаживать мою ладонь.
Не сводя глаз с Жобелии, я застыла на месте и думала только о том, как бы не впасть в истерику от ее рассказа: мне хотелось то ли выть от злости по причине безумства этого мира, то ли кататься со смеху – по той же причине.
Как быть дальше? Что сейчас важнее всего? Я пыталась найти ответы, а Жобелия по‑прежнему щурилась, улыбалась и поглаживала мою руку.
– Бабушка. – Помолчав, я высвободила руку и положила свою ладонь поверх бабкиной. – Тебе бы не хотелось вернуться?
– Куда?
– Вместе со мной, в Общину, на ферму, в Верхне‑Пасхальное Закланье. Остаться с нами насовсем.
– Там ее призрак! – быстро ответила Жобелия, по‑детски вытаращив глаза, но тут же потупилась. – Хотя… ты ведь – не призрак, – пробормотала она. – Может, теперь все образуется. Прямо не знаю…
– Все наладится, я уверена. По‑моему, твое место – среди нас.
– А вдруг не наладится? Ну, хорошо, ты не призрак, а она?
– Поверь, ее там не будет. Давай попробуем, бабушка, – настаивала я. – Для начала поживешь недельку‑другую – посмотришь, как тебе это понравится. Сюда ты всегда успеешь перебраться, а может, в какой‑нибудь другой пансионат, поближе к нам.
– За мной нужен уход, милая.
– Уход мы обеспечим, – пообещала я. – Думаю, я скоро буду дома и тогда сама стану за тобой ухаживать.
Она призадумалась.
– А телевизор у вас есть?
– Телевизора, допустим, нет.
– Хм. Ну, что ж поделаешь, – проговорила она. – Впрочем, невелика разница. Памяти‑то у меня все равно не стало. – Она рассеянно уставилась на меня. – Ты точно знаешь, что наши согласятся меня принять?
– Все без исключения, – ответила я, а про себя подумала: почти не пришлось кривить душой.
Жобелия не сводила с меня глаз.
– Не сон ли это?
– Нет, не сон, и я – не призрак.
– Замечательно. Будь это сон, я бы не захотела просыпаться.
Она зевнула. Я поймала себя на том, что и сама не могу унять зевоту.
– Вижу, ты устала, милая, – сказала она, поглаживая мои руки. – Оставайся у меня ночевать. Так будет лучше. – Она кивком указала на вторую кровать. – Прямо тут и ляжешь. Договорились?
Я обвела глазами комнату, прикидывая, где можно повесить мой гамак. Но комната была для этого совершенно не приспособлена. Впрочем, я настолько обессилела, что могла бы уснуть и на полу – это был не худший вариант.
– А разве можно? ‑.спросила я.
– Отчего же нельзя? – сказала Жобелия. – Ложись. Спи.

***

И я осталась у нее на ночлег. Раз уж повесить гамак было решительно некуда, я устроила себе гнездышко на полу, между двух кроватей, укрывшись ничейным одеялом.
Двоюродная бабка пожелала мне спокойной ночи и потушила свет. Сон сморил меня почти сразу. Видно, мозги попросту отключились, вернулись в шоковое состояние. Последнее, что мне запомнилось, – это бабкин шепот:
– Малютка Айсис. Кто бы мог подумать?
Тут я уснула.

***

Меня разбудило хлопанье дверей и звяканье посуды. За окном было светло. От голода у меня урчало в животе. Голова кружилась. С трудом перекатившись на другой бок.
я подняла голову и увидела, что бабка Жобелия смотрит на меня сверху с ласковой улыбкой.
– Доброе утро, – сказала она. – Гляди‑ка, и вправду настоящая.
– Доброе утро, бабушка, – проскрипела я. – Конечно, настоящая: не сон и не призрак.
– Славно. – В коридоре опять что‑то звякнуло, теперь уже прямо за дверью. – Надо тебе уносить ноги, пока не поздно.
– Ты права.
Я вскочила, наспех застелила пустую кровать лежавшим под дверью покрывалом и вернула на место стопку бабушкиной одежды. Пригладила волосы ладонью, потерла щеки. Потом присела на корточки у изголовья и, прощаясь, взяла Жобелию за руку.
– Помнишь вчерашний уговор? – прошептала я. – Переедешь к нам жить?
– Ах, ты об этом? Право, не знаю, – ответила она. – Совсем памяти нет. А ты серьезно? Ну, не могу сказать. Подумаю на досуге, милая, если не забуду.
– Уж ты, пожалуйста, не забудь, бабушка.
Жобелия нахмурилась:
– Я тебе вчера говорила, какие у меня были видения? Говорила про особый Дар? Кажется, да. Я бы и раньше давно рассказала, да ты бы не поняла, мала еще была, а мне пришлось бежать от ее призрака. Я тебе говорила?
– Говорила. – Я осторожно пожала ее мягкую, сухую ладонь. – И про видения. И про Дар – как ты его передала дальше.
– Это хорошо. Я рада.
Из коридора слышались голоса. Они удалялись, но я не стала медлить и поцеловала бабушку в лоб.
– Побегу, – сказала я. – Но скоро вернусь. И заберу тебя домой, если будет твое согласие.
– Ладно, ладно, милая. Будь умницей. И запомни: нельзя откровенничать с мужчинами.
– Запомнила. Бабушка?..
– Да, милая?
Я скосила глаза на коробку, которая осталась стоять на ночном столике.
– Ты позволишь мне взять расчетную книжку и десятифунтовую бумажку? Обещаю вернуть в целости и сохранности.
– Конечно, бери, милая. А фотографии не возьмешь?
– Одну, если можно – дедушкину.
– Можно, можно. Хоть все забирай. Меня они не волнуют. Уже давно. Пусть молодые волнуются, так я считаю. Да только им, видно, наплевать. А тебе не наплевать. Нет, даже не так: тебя это заботит.
Фотография, расчетная книжка и десятифунтовая купюра перекочевали во внутренний карман моей куртки.
– Спасибо тебе, – сказала я.
– Не за что.
– До свидания, бабушка.
– Да‑да. Ммм… Спасибо, что проведала.
Отодвинув занавеску, я убедилась, что путь свободен, бросила рюкзак на дорожку, а потом спрыгнула с подоконника. Смыться удалось без помех; через час я уже была на вокзале в Гамильтоне.
Прошло совсем немного времени, и поезд уже вез меня в Глазго.

***

Сидя у окна, за которым мелькали пейзажи, дома и хитросплетения железнодорожных линий, я качала головой и бормотала себе под нос. Меня совершенно не интересовало, что думают на этот счет попутчики, но место рядом со мной так никто и не занял, хотя поезд, похоже, был набит под завязку.
Жобелия. Видения. Деньги. Сальвадор. Умм. Черные… Как будто недостаточно было того, что свалилось на меня в последние дни. Будет ли этому конец? Какие еще крайности ждут впереди? Я даже не могла помыслить, но хотела их предвосхитить. За короткое время моя жизнь круто изменилась, и не один раз. Все, что было хорошо знакомо, взорвалось, рухнуло в пучину хаоса и смятения, перепуталось, перевернулось, переплавилось, стало расплывчатым, неясным, лишенным смысла.
Я не знала, что и думать, с чего начать, чтобы сложить эти обрывки воедино, если такое вообще было возможно. Хорошо, что у меня еще хватило ума попросить у Жобелии десятифунтовую банкноту и расчетную книжку. За неимением лучшего я выбрала весьма примитивный путь: держалась за реальные факты, как улитка – за родной камень, чтобы противостоять неохватным, могучим волнам, способным кого угодно лишить рассудка. Вернувшись мыслями к более насущным делам, я нашла некоторое облегчение и даже успокоение в поиске ответов на самые неотложные, приземленные вопросы. Когда поезд прибыл на Центральный вокзал Глазго, у меня уже созрел тактический план.

Глава 26

– Алло?
– Доброе утро. Можно попросить Топека?
– Слушаю.
– Брат Топек, это я, Исида.
– Айсис! Ну, привет! – Мой родственник издал оглушительный ликующий клич; я отстранила трубку от уха. – Прямо не верится! – Он захохотал. – Ты ли это? Как же так? Разве тебе разрешено пользоваться телефоном?
– Вообще‑то, нет. Но сейчас – пиковое положение.
– Шутишь? Фу‑ты, ну‑ты! Мне, как всегда, ничего не известно. Кстати, ты где?
– В Глазго, на Центральном вокзале.
– Шутишь? Вот это да! Обалдеть! Послушай‑ка, двигай сюда, познакомишься с ребятами, вместе перекусим, а потом джаз послушаем.
– Позавтракать было бы неплохо.
– Классно! Здорово! – воскликнул он и объяснил куда‑то в сторону: – Это Айсис, моя двоюродная сестренка. – (Мы с Топеком, конечно же, не состоим в таком близком родстве, тут дело запутанное, но я простила ему эту неточность.) – Ага. Сейчас заедет. – До меня донеслось мужское гиканье, а потом опять приглушенное объяснение Топека: – Ну да, та самая, симпатяжка; пророчица наша. Ага.
– Топек, – вздохнула я. – Не ставь меня в глупое положение. Мне не до шуток.
– А? Что? Да ладно тебе! А все‑таки, – не унимался он, – с чего это ты решила снизойти до телефона, Айсис?
– Думаю, мне потребуется помощь.
– Какого рода?
– Надо кое‑что раскопать.
– Раскопать?
– В библиотеке; возможно, в газетах. У меня нет таких навыков. Возможно, ты сумеешь посодействовать.
– Не знаю, не знаю. Возможно. Попробуем. Не вижу препятствий. Короче, ты едешь?
– Скоро буду.
– Ха! Вот это конкретный разговор. Отлично. Парни умирают – хотят с тобой познакомиться. У тебя здесь целый фан‑клуб.
Я застонала.
– До встречи.
– Адрес‑то знаешь?
– Знаю. Через полчаса появлюсь.
– Супер‑дупер! Успеем слегка прибрать.

***

Насколько я поняла, Топек и трое его приятелей, которые в складчину снимали квартиру на Дэлмалли‑стрит, либо вообще не озаботились уборкой к моему приходу, либо попросту жили, как в спрессованных внутренностях городского мусоровоза.
В квартире разило пивом, ковер прилипал к подошвам – по такому могли бы передвигаться разве что астронавты. Топек сжал меня в объятиях, оторвав от пола вместе с рюкзаком (ковер крайне неохотно меня отпустил), и выдавил из моих легких остатки воздуха.
Брат Топек – веселый парнишка, рослый, поджарый, до неприличия миловидный; у него длинные, кудрявые черные волосы, которые, на его счастье, ничуть не страдают, а, наоборот, еще лучше растут оттого, что он крайне редко пользуется расческой и моет голову; на поразительно смуглом, чеканном лице сверкают пронзительно‑голубые глаза – ни дать ни взять, наконечники стрел. Он опустил меня на пол, когда я уже теряла сознание.
– Айсис! – завопил он и с хохотом пал ниц, отбивая поклоны. – Право, я не достоин! – На нем были дырявые джинсы, дырявая футболка и видавшая виды клетчатая рубашка.
– Здравствуй, Топек, – устало выговорила я.
– Пришла! – закричал Топек, вскакивая с пола, и потащил меня в гостиную, где ухмыляющаяся троица его дружков сидела за столом, перекидываясь в карты, прихлебывая чай и зачерпывая ложками какое‑то неразогретое, жирное месиво из алюминиевых ванночек.
Я опустилась на предложенный мне стул, вначале сбросив на пол пару заскорузлых носков. После официального знакомства со Стивом, Стивеном и Марком меня пригласили разделить с ними завтрак: остатки риса с мясом из дешевой забегаловки, вчерашнее китайское куриное рагу того же происхождения и пышные, обсыпанные мукой лепешки. Как раз подоспел чай. Я настолько оголодала, что холодные, маслянистые объедки не вызвали у меня рвотного рефлекса. Сытные на вид лепешки состояли в основном из воздуха, но, по крайней мере, оказались свежими.
Во время завтрака я разговорилась с тремя новыми знакомцами, которые, как на подбор, страдали прыщами, угрями и разнообразными видами кожной сыпи. Мое появление явно выбило парней из колеи, и, если бы не крайняя усталость, я бы сочла это лестным. Впрочем, за едой и беседой они не прекращали карточную игру, переругивались и сквернословили, как матерые уголовники, не поделившие добычу; менее всего они походили на добрых друзей, играющих даже не на деньги, а на цветное драже «смартис».
– Никак ты носишь серьги, Топек? – изумилась я, когда он убрал за ухо прядь волос, которая лезла ему в рот и была неоднократно пережевана вместе с лепешкой и курицей в лимонном соусе: по всему краю ушной раковины поблескивала кайма металлических бусин и колечек.
Он сверкнул улыбкой:
– Ага. Клево, да?
– Ну‑у‑у, – промычала я, кроша воздушную лепешку. Топек огорчился:
– Что, не катит?
Я решила не читать нотаций об отношении нашей веры к пирсингу; не стала и выговаривать за отсутствие грязевой метки у него на лбу.
– Мне всегда казалось, – произнесла я, – что в человеческом организме изначально, так сказать, предусмотрены все необходимые отверстия.
Парни уставились на меня.
– Во‑во! – ухмыльнулся тот, который представился Марком. – А одно – самое необходимое!
Дружки зафыркали и расхохотались. Я сдержанно улыбнулась, не вполне уловив юмор.
Топек слегка заерзал, но тут же прочистил горло и осведомился, на какого рода помощь я рассчитываю.
Не вдаваясь в подробности, я начала объяснять, что хочу найти кое‑какие сведения из истории армии, ознакомиться с газетными материалами тысяча девятьсот сорок восьмого года и, по возможности, изучить денежные знаки того времени. В какой‑то момент мне показалось, что я сболтнула лишнего, обозначив эти три проблемы, но Топек и глазом не моргнул; тогда я окончательно решила привлечь его к моим розыскам. Времени оставалось в обрез, однако Топек, как и любой студент, должен был, по моим расчетам, хорошо ориентироваться в библиотечных фондах. Хотя нескончаемый поток брани наводил на мысль, что я обратилась не по адресу, отступать было поздно.
– Ну, ты даешь, Айсис! – возмутился Топек, узнав, что дело не терпит отлагательств. – Приспичило, что ли? Мать‑перемать! Сегодня ж суббота, Ай! – Он с хохотом замахал руками при полной поддержке друзей. – Надо поднять себе настроение: оттянемся, послушаем джаз, прошвырнемся по кабакам, к вечеру придем домой, дернем пивка, сделаем ставки на футбольном тотализаторе, а там можно и в свободный полет: нажраться до чертиков под кровяную колбасу с картошкой, в «Маргоше» потрястись, телок заклеить – и опять сюда, сварганим ужин, в садике проблюемся, из окна пошвыряем всякий хлам, закажем пиццу, в коридоре устроим боулинг из пустых банок! – Он заржал. – Нельзя нарушать традицию ради каких‑то долбаных изысканий! Черт побери, если уж отсиживать задницу в библиотеке, то хотя бы курсовую писать! Но мы ж не ботаники. Прикинь: кто, если не мы, будет возрождать славные студенческие традиции? Без расслабона никак нельзя!
– Без расслабона никак! – в один голос подтвердили приятели.
Я в упор посмотрела на Топека:
– Не ты ли мне говорил, что нынешние студенты – сплошь зануды и зубрилы?
– Большинство! – Топек махнул рукой. – Зато мы, вольные…
– Вольные, – согласилось трио голосов.
– …птицы, как вымирающий вид, нуждаемся в поддержке!
– Не вижу оснований, – вздохнула я. – Что ж, в таком случае…
– Ай, брось ты. Не строй из себя… То есть – устрой для себя…
– Расслабон!
– День отдыха. А этой хренью займемся в понедельник.
– Топек, – я выдавила слабую улыбку, – ты только скажи, где что здесь находится: обойдусь без тебя.
– Может, все‑таки составишь нам компанию? – Он явно расстроился.
– Спасибо, но не получится. Эти сведения нужны сегодня. Ничего страшного, управлюсь сама.
– За что спасибо‑то, если решила отвалить? Тебя одну отпускать нельзя. Все вместе пойдем! Только пообещай, что вечером с нами выпьешь. – Он обвел взглядом остальных.
Они долго смотрели на него, потом на меня.
– Не.
– Это вряд ли, Топ.
– Как бы, да… Я лично джаз послушать хочу.
Топек совсем приуныл.
– Ну‑ну. Ладно. – Он нервно передернул плечами и решительно махнул рукой. – Раз так, вдвоем пойдем. – Его разобрал смех. – Сам напросился!
Приятелей вполне устроил такой расклад. Топек хлопнул себя по лбу:
– А ведь мне положено совершить омовение твоих ног, правильно? Совсем из головы вылетело!
Это заявление несказанно удивило троицу слушателей.
Я прикинула в уме, отыщется ли в этой квартире тазик, миска или любая другая посудина, в которую можно без содрогания сунуть ноги.
– Сейчас в этом нет острой необходимости. Но все равно спасибо, Топек.

***

– Денежные знаки, – повторил Топек, когда мы с ним некоторое время спустя начали убирать со стола.
– Определенная купюра, – уточнила я.
– Понял. Считай, тебе повезло. Мой научный руководитель собирает марки и всякую такую хрень. Наверняка среди его знакомых есть коллекционеры банкнот. Сейчас звякну. – Он ухмыльнулся. – Прямо на домашний. Я ему по поводу и без повода звоню. Объедки сюда сваливай. – Он указал на один из черных полиэтиленовых мешков, стоявших рядом с переполненным мусорным ведром, а сам вышел в коридор.
Из черного мешка исходила непереносимая вонь; я не глядя бросила туда мятые контейнеры от готовой еды. Завязывая этот мешок, а потом два других, я отворачивалась и дышала ртом, чтобы, по крайней мере, не чувствовать запаха.
На очереди было мытье посуды. Новая пытка. Мои худшие подозрения насчет тазика подтвердились. Через несколько минут вернулся Топек. Он изумленно уставился на пенную воду, как будто видел ее впервые в жизни. Судя по состоянию кухни, это было недалеко от истины.
– Во дает! Ты… это… неплохо справляешься, Ай!
– Что сказал научный руководитель? – спросила я.
– К бонисту послал, – с усмешкой ответил он.
– Куда‑куда?
– К бонисту, – повторил Топек. – Дал адресок на Веллингтон‑стрит. – Он посмотрел на часы. – По субботам открыто до двенадцати. Как раз успеем.

***

Без особых угрызений совести я бросила недомытую посуду. Мы вскочили в автобус, идущий к центру, и нашли нужный дом на Веллингтон‑стрит: внушительное административное здание конца девятнадцатого века, с заново отдраенным фасадом. В подвале ютилась крошечная лавчонка.
Облезлая вывеска гласила: «Г. Уомерследж. Нумизматика и бонистика». В сумрачной подвальной живопырке пахло старыми книгами и чем‑то металлическим. Когда мы вошли, над дверью звякнул колокольчик. Мне оставалось только надеяться, что это не банальная скупка. В многочисленных витринах и высоких застекленных шкафчиках лежали монеты, медали и бумажные деньги, причем каждая банкнота была помещена в отдельный пластиковый футляр альбома или вставлена в рамочку, как фотография.
Из подсобки вышел человек средних лет. Я ожидала увидеть согбенного старичка, припорошенного пылью и перхотью, но хозяину не было и пятидесяти. В меру упитанный, он стоял за прилавком в белом джемпере и бежевых слаксах.
– Здравствуйте, – сказал он.
– Хой, – отозвался Топек, переминаясь с ноги на ногу. Хозяин не отреагировал.
Я приподняла шляпу:
– Доброе утро, сэр. – Вытащив банкноту, я положила ее на прилавок; под стеклом тускло поблескивали монеты и соперничали яркостью лент всевозможные ордена. – Хочу узнать ваше мнение вот об этом.
Он осторожно взялся за мою купюру, покрутил ее в неярком свете, проникающем сквозь единственное подвальное окошко, а потом включил мощную настольную лампу для более тщательного осмотра.
– Что можно сказать? Здесь все самоочевидно, – заключил он. – Банковский билет номиналом в десять фунтов, Королевский шотландский текстильный, июль тысяча девятьсот сорок восьмого. – Он пожал плечами. – Такие выпускались с мая тридцать пятого по январь пятьдесят третьего, после чего Шотландский текстильный был поглощен Королевским банком. – Он покрутил бумажку ловкими движениями карточного шулера. – Для своего времени оформление достаточно вычурное. Разработано, между прочим, по заказу некоего Мэллори, которого в сорок втором приговорили к повешению за убийство жены, – Его губы тронула прохладно‑вежливая улыбка. – Полагаю, вы хотели узнать стоимость.
– Видимо, стоимость равна десяти фунтам, – предположила я, – если такие купюры еще в ходу.
– Они изъяты из обращения. – Хозяин усмехнулся и покачал головой. – А стоимость равна примерно сорока фунтам, если банкнота в идеальном состоянии, чего о вашей не скажешь. Могу предложить пятнадцать, исключительно из любви к ровным цифрам.
– Вот как, – сказала я. – Тогда, наверное, повременю.
Я разглядывала свою банкноту, чтобы только выиграть время. Хозяин еще раз повертел ее на прилавке.
– Ну что ж, – заговорила я, поскольку Топек уже был на взводе. – Благодарю вас, сэр.
– Всегда к вашим услугам, – после некоторого замешательства ответил хозяин.
Забрав купюру, я сунула ее в карман.
– Всего доброго. – Я дотронулась до шляпы.
– Да‑да, – рассеянно пробормотал хозяин, когда мы с Топеком уже шли к выходу.
Над дверью опять звякнул колокольчик.
– Э… постойте, – окликнул хозяин.
Я оглянулась через плечо.
Он сделал движение рукой, будто протирал разделявшее нас невидимое стекло.
– Не думайте, я не собираюсь торговаться – цена, уверяю вас, реальная, однако… позвольте еще раз взглянуть.
– Конечно.
Вернувшись к прилавку, я вторично протянула ему купюру. Некоторое время он изучал ее, хмуря брови, а потом спросил:
– Не возражаете, если я сниму копию?
– А купюра не пострадает? – встревожилась я. Он снисходительно улыбнулся:
– Ни в коей мере.
– Тогда ладно.
– Я вас не задержу.
Хозяин исчез в подсобке. Оттуда донеслось негромкое металлическое постукивание. Через мгновение он вышел к нам, неся с собой банкноту и большой лист бумаги с двусторонней копией. Банкнота вернулась ко мне.
– Можете дать мне номер телефона для связи?
– Конечно, – ответила я. – Топек, не возражаешь?..
– А? Что? Я? Нет, ну… это… да‑да‑да, все нормально. Без проблем.
Я продиктовала хозяину номер.
– Что дальше? – спросил Топек, когда мы вышли на улицу.
– Военные архивы и подшивки старых газет.

***

Время от времени я сталкиваюсь с техническими приспособлениями, которые не оставляют меня равнодушной. В их числе оказалось снабженное принтером устройство для чтения карточек «микрофиш», на которое мне указали в библиотеке «Митчелл». С виду оно напоминало большой, вертикально развернутый телевизор, но на самом деле это был своего рода проектор, который многократно увеличивал и высвечивал на экране тексты из старых газет, специализированных журналов, протоколов, учетных книг и других документов, которые в свое время были сфотографированы и помещены на ламинированные пластиковые карточки, причем каждая из них вмещала буквально сотни источников. Если в прежние времена для хранения такого количества полноформатных газет потребовался бы целый зал, то теперь эти подшивки умещались в маленьком ящичке, который удобно нести в одной руке.
Вращая два маленьких колесика, можно управлять предметным стеклом, на котором лежит микрофиш, и просматривать новые и новые десятки страниц. Находишь нужный материал, нажимаешь на кнопку – и все, что показывает экран, распечатывается на стандартном листе бумаги.
Думаю, меня привлекла в первую очередь механическая сторона этого процесса, хотя само устройство работало от сети. Если поднести микрофиш к свету, можно увидеть миниатюрные очертания газет и даже различить крупные черно‑серые заголовки на белом фоне. Иными словами, вся информация реально, хоть и в уменьшенном до предела виде, присутствует на этих карточках, а не преображается в электронный, штриховой или магнитный код, вообще не поддающийся расшифровке без вмешательства техники.
По всей вероятности, фиш можно читать и без машины, если взять очень сильную лупу, а для нас это определяет границы возможного: ласкентарианцы традиционно испытывают почти инстинктивное подозрение ко всем механизмам, у которых нет или почти нет движущихся частей. Это определяет наше неприятие электроники, но устройство, о котором я рассказываю, кажется мне более или менее приемлемым. Рискну предположить, что брату Индре оно бы понравилось. Мои мысли вновь обратились к Аллану, звонившему по мобильнику из нашей конторы, но я, стиснув зубы, приступила к чтению старой периодики, ради чего, собственно, и пришла в библиотеку.
Передо мной были номера шотландских и английских газет за 1948 год. Бегло ознакомившись с материалами первого полугодия, я перешла ко второму. Сама не знаю, что хотела найти, просто выхватывала глазами необычные сообщения.
Брату Топеку я поручила разузнать, как можно получить данные о конкретном человеке, проходившем службу в Британских вооруженных силах. До моего захода в библиотеку мы побывали в призывном центре на Сочихолл‑стрит. Там я оставила его стоять в очереди, искренне надеясь, что он ничего не перепутает и по ошибке не завербуется в армию; впрочем, пареньку с серьгами в ушах такое, видимо, не грозило.
У меня был богатый выбор: «Гералд», «Скотсмен», «Курьер», «Диспетч», «Миррор», «Ивнинг тайме», «Тайме», «Скетч»… Я решила начать со «Скотсмена», по той лишь причине, что эту газету выписывал мистер Уорристон из Данблейна, а я как‑то раз тайком прочла несколько страниц, впервые оказавшись у него в гостях.
В газете освещалось убийство Ганди, образование государства Израиль, берлинский воздушный мост, победа Гарри Трумэна на президентских выборах, раскол Кореи на Северную и Южную, скромные Олимпийские игры в Лондоне, нормирование продовольствия в Британии, отречение голландской королевы Вильгельмины.
Но меня больше занимали кораблекрушения, ограбления банков, таинственные исчезновения, заметки о пропавших без вести служащих армии и флота. Мои поиски ограничивались сентябрем 1948 года: скорее всего, интересующие меня события произошли как раз в тот период. Я безуспешно изучала последний сентябрьский номер «Скотсмена», когда в библиотечном закутке, отведенном для работы с микрофиш‑проектором, появился Топек.
– Ну как? – спросила я.
Он, как марафонец, упал на соседний стул, чтобы перевести дух.
– Никак. Доступ, на фиг, закрыли.
– Куда? В армию?
Да нет, к военным архивам. Ко всем военным архивам. Раньше эта информация находилась в ведении государственных органов, а теперь передана какой‑то конторе под названием «Армейские архивы» – там дерут деньги за каждую справку, да еще по выходным не работают. Весело, да? Финиш. – Он покачал головой. – А у тебя есть что‑нибудь?
– Пока ничего. Просмотрела «Скотсмен», теперь перехожу к «Глазго гералд». Давай ты будешь читать правую полосу, а я – левую, для ускорения. – Подвинувшись, я освободила для него место.
Он втиснулся рядом и с тоской посмотрел на часы.
– Ребята сейчас джаз слушают, – жалобно протянул он.
– Топек, – одернула я, – это важнее. Если ты не готов целиком сосредоточиться на деле, так и скажи. Беги играть с ребятами.
– Да ладно тебе. – Откинув назад волосы, он приник к экрану.
Я вынула фиш «Скотсмена» и вставила на его место «Глазго гералд». Топек не сводил глаз с экрана.
– Ай?
– Что такое?
– Объясни хотя бы, что искать.
– Кораблекрушения.
– Кораблекрушения?
– Ну, может быть, не собственно кораблекрушения. – По словам Жобелии, кораблекрушений в то время не было. – Но что‑нибудь этакое.
Топек скривился и закатил глаза.
– Ну‑ну. С ума сойти. Больше тебе ничего не нужно?
– Больше ничего. Только то, что хоть как‑то связано с кораблекрушениями.
– То есть?
– Все, что привлечет твое внимание. Все, что имеет отношение к Ордену.
Он вытаращился на меня:
– Не врубаюсь. Хочешь сказать, ищи то, не знаю что?
– Не совсем так. – Я не отрываясь просматривала свою половину дисплея. – Но если бы я точно знала, что искать, мне бы не потребовалось читать все подряд.
– Ладно… – сдался он, – значит, надо искать нечто, чтобы ничего не пропустить, но при этом не зная, что именно надо искать, хотя это может быть связано с кораблекрушением, правильно?
– Правильно.
Краем глаза я видела, что Топек по‑прежнему сверлит меня взглядом. Меня бы не удивило, если бы он встал с места и ушел, но он повернулся лицом к экрану и придвинул поближе стул.
– Bay, – хохотнул он. – Дзен, типа!
Прошел час. Топек божился, что не пропускает ни строчки, однако все время заканчивал полосу одновременно со мной, но у меня‑то есть навыки скорочтения. В мои планы входило покончить с сентябрьскими номерами 1948 года до закрытия библиотеки, поэтому оставалось только верить ему на слово. Впрочем, по прошествии первого часа Топек стал мурлыкать, присвистывать и цокать языком, губами и зубами.
Не иначе как это изображало джаз.
Второй час близился к концу.
Я изо всех сил старалась не отвлекаться, но время от времени мысленно возвращалась к событиям прошлой ночи, к будничному рассказу Жобелии о тех способностях, которые раньше мнились чудесами, подвластными лишь мне одной, – благословенный недуг, непостижимые заговоры хворей, – а теперь, как выяснилось, были унаследованы мною от прародительниц по женской линии, включая саму двоюродную бабку. Проливало ли это свет на мои ощущения, сопровождающие любое предвидение? Трудно сказать. Мои видения теперь укладывались в определенную схему, но загадка все равно не находила решения.
Если Богу было угодно именно таким способом вершить Свои чудеса, что из этого следует? Я не могла отделаться от мысли, что Сальвадор прав по меньшей мере в одном: нам не дано постичь Божий промысел. Мы можем лишь всеми силами стремиться к постижению, не прикрываясь невежеством и не переоценивая пределы нашего знания. Вот я и подталкивала себя к решению нынешней задачи, чтобы раскопать в прошлом ключ к настоящему.
И раскопала.
В газете «Глазго курьер» за 30 сентября 1948 года. Хорошо, что я сидела; приступ головокружения, вызванный наследственным прозрением, так и не стал для меня привычным, хотя в последние дни накатывал с удручающей частотой. Сначала у меня поплыло перед глазами, но я терпеливо ждала, когда это пройдет.
Я продолжила чтение, ни слова не сказав Топеку, который тоже читал свою полосу, а может, только делал вид.

Сегодня силами муниципальной и военной полиции начат розыск рядового Морэя Блэка, 28 лет, проходящего воинскую службу в стрелковом батальоне думбартонширского полка. Блэк будет допрошен в связи с ночным инцидентом, имевшим место в казармах Речхилла, г. Глазго. Сообщается, что в ночь понедельника там было совершено нападение на младшего офицера финансовой части с последующим хищением денежных средств. Известно, что у рядового Блэка (рост 185 см, вес 71 кг, цвет волос каштановый) имеются родственные связи в окрестностях Гоувэна…

Слова плясали перед глазами. Пришлось еще раз прерваться.

…мать‑одиночка, работающая на ткацкой фабрике г. Пейсли… воспитанием занималась бабка, последовательница харизматической секты «Братья Гримсби»… входил в уличную банду… предположительно, занимался рэкетом в годы войны… призван на военную службу…

– Дочитал! – объявил Топек.
Я с улыбкой развернулась к нему, удивляясь, почему он не слышит, как у меня колотится сердце.
– Отлично. – Я убрала фиш в каталожный ящичек. – Сделай одолжение, Топек, узнай у библиотекаря, нельзя ли выпить стакан воды или чаю прямо здесь, за столом, чтобы не терять времени. Ужасно пересохло в горле…
– Момент! – Топек подскочил, как на пружине.
Проводив его взглядом, я достала все тот же фиш и сделала несколько распечаток. Потом быстро просмотрела другие газеты. В них публиковались аналогичные сведения, но «Курьер» приводил больше подробностей: его корреспондент взял эксклюзивное интервью у бабки рядового Блэка. Я подошла к соседней полке и достала ящичек с газетами за октябрь.
В субботу, второго числа, «Курьер» вкратце сообщил, что рядовой Блэк все еще находится в розыске, а подвергшийся нападению офицер, госпитализированный с сотрясением мозга, пошел на поправку.
На той же полосе мне бросилось в глаза знакомое имя: оказалось, это название грузового судна. Из заметки следовало, что пароход «Сальвадор», водоизмещением 11,5 тысяч тонн (порт приписки – Буэнос‑Айрес), вышел из доков Гоувэна утром 28 сентября рейсом на Квебек‑Нью‑Йорк‑Колон‑Гуаякиль, но попал в сильнейший шторм у Внешних Гебридских островов и, получив механические повреждения корпуса, вынужден был взять обратный курс на Глазго. В трюмах находились железнодорожные вагоны и другие транспортные средства, предназначенные для отправки в Южную Америку. Несколько железнодорожных вагонов, закрепленных на открытой палубе, смыло за борт во время шторма.
Боже.
Я перечла заметку о пароходе «Сальвадор» и закрыла глаза.
Моего деда смыло за борт в железнодорожном вагоне?

***

Мы вернулись домой к Топеку. Стивен, еле ворочая языком, сообщил, что нас домогался некто «Умер‑След» – ха‑ха‑ха! – и просил перезвонить ему домой.
Я тут же бросилась к телефону. Мистер Уомерследж сказал, что серийный номер на десятифунтовой банкноте значится среди номеров купюр, похищенных из какой‑то воинской части в сентябре 1948 года; возможно, банкнота представляет несколько большую ценность, нежели ему показалось на первый взгляд, и он готов предложить за нее пятьдесят фунтов. Со словами «спасибо, надо подумать», я повесила трубку.
Последний, весьма шаткий камень из основания моей веры в деда скатился на землю, и мир, каким я его знала, начал оседать, словно не ко времени выросший сугроб. Топек принялся меня тормошить: эй, а как насчет, типа, выпить, теперь‑то можно, пошли, что ли?
И я, само собой, сказала: пошли.

Глава 27

Я надеялась залить свои мучительные раздумья алкоголем, но не тут‑то было.
Сделав пару телефонных звонков, я, как и обещала, присоединилась к Топеку и его друзьям, но, пока мы сидели в баре на Байерс‑роуд и накачивались пивом (похоже, для них это было привычной разминкой перед походом на дискотеку в неизвестный мне «Куин Маргарет Юнион», именуемый «Маргошей»), я почувствовала, что не могу составить им достойную компанию: меня тяготили мысли о наследственной, откровенно серийной сущности моего Дара и о низком предательстве тех, кто был мне близок.
Не успела я смириться с вероломством родного брата, как обнаружила, что мой дед – вор и лжец, да к тому же отъявленный насильник; эта омерзительная грязь вылилась на меня именно тогда, когда мне сообщили (как ни в чем не бывало!), что я – всего лишь рядовое звено в длинной цепочке ясновидящих, целителей и медиумов!
Наш Орден покоился на зыбкой и опасной, как пески Ласкентайра, почве: все лгали всем! В нашей с виду мирной и безмятежной среде измышления и козни Аллана оказались не единственным ядовитым выбросом: теперь они выглядели как логичное и вполне предсказуемое следствие пороков и низостей, которые переплетались с корнями нашей веры и, по сути, составляли ее основу. Неужели у меня под ногами не осталось надежной опоры?
Чтобы себя утешить, я стала размышлять о том, что Община и Орден обладают неотъемлемыми достоинствами, вне зависимости от исторических корней. В принципе мои открытия – по крайней мере, те, что касались деда, – ни на что не влияли. Ценность нашей веры определяли умы и сердца верующих, а также наша преданность и надежность. Разве зло не может обернуться добром? Разве неправомерно усматривать неизбывную милость Бога в том, что Они создали золотой самородок нашей веры из грубой и токсичной руды дедовых преступлений вкупе с хитростями и уловками моей родной бабки и ее сестры?
Кто‑то скажет, что дальнейшие интриги моих бабушек – как родной, так и двоюродной – всего лишь уравновешивали прегрешения деда, что зло подчас можно победить только злом и что все деяния Аасни и Жобелии (например, сокрытие найденных денег и документов), пусть даже по сути своей неблаговидные, основанные на эксплуатации Дара и манипулировании дедовым сознанием, принесли самые желанные плоды и способствовали просвещению и покою в большей степени, нежели иные благонамеренные поступки.
Однако наследие прошлого имеет власть над умами мужчин и женщин; символы всегда играют немаловажную роль. Ниспровержение Сальвадора как заурядного воришки и хулигана, обвинение в том, что он намеревался покинуть Аасни и Жобелию, получив назад краденые деньги, неизбежно повлияло бы на умонастроения наших братьев и сестер – и в отношении деда, и в отношении созданной им веры. Мы все почувствовали бы себя обманутыми; наши убеждения грозили пошатнуться.
На это можно возразить: чем порочнее был Сальвадор до обретения веры, тем возвышеннее – по контрасту – он стал впоследствии; Господь едва ли возликует, сделав добродетельного человека еще чуточку добродетельнее, а вот если свершится чудо и порок сменится добродетелью, это в полной мере ознаменует торжество Божьего промысла. Но способны ли такие доводы заслонить неизбежное ощущение предательства?
Скольких приверженцев мы потеряем, если – моими стараниями – правда выплывет наружу? Кто решится принять нашу веру, если история моего деда станет достоянием гласности? Не следует ли мне нарушить обет, вслед за родной и двоюродной бабками, чтобы скрыть неприглядную истину во имя общего блага? Какова в таком случае будет цена моему слову? Смогу ли я себя уважать, если совершу клятвопреступление, последствия которого непредсказуемы?
Допустим, мое самоуважение – это далеко не главный вопрос; куда важнее интересы Ордена и Общины, душевное спокойствие большинства ни в чем не повинных людей. Мне лично ничем не угрожало возможное клятвопреступление и сокрытие прегрешений Сальвадора: эта тайна никак не смогла бы разъесть меня изнутри.
Но допустимо ли вплетать новую ложь в запутанную паутину, зная, что правда сметет эти грязные клочья и расчистит нам путь, избавит от роковой угрозы разоблачения? Права ли я, когда считаю – и более того, имею ли право считать – нашу веру настолько хрупкой, что ее необходимо оберегать от любых ударов? Не лучше ли ради нашего будущего открыть истину и мужественно встретить последствия, закаляя себя от грядущих невзгод?
Наконец, могу ли я провозгласить: Дар принадлежит мне одной, он унаследован мною от двоюродной бабки, а дед не имеет к этому ни малейшего отношения? Сделав такое заявление, я своей волей сдвину вехи дорогой нашему сердцу веры, перемещу их с незыблемой скалы на зыбучие пески.
Видит Бог, мой Дар, даже с моей собственной точки зрения, далеко не бесспорен; меня переполняет праведный гнев, но ведь моя репутация тоже находится под вопросом, хотя другие пока об этом не догадываются. Способность к воздействию на расстоянии, с которой я боролась добрых десять лет, приобрела новое, изменчивое качество, похожее на изворотливость, приспособившись к атмосфере ядовитых наветов, и теперь надежды на то, что мой Дар сильнее, а не слабее, чем думают окружающие, почти развеялись.
– Не кисни, Айсис – Марк, приятель Топека, подмигнул мне поверх пустых бутылок. – Все будет тип‑топ.
– Это вряд ли. – Вяло улыбнувшись, я глотнула пива.
Я давно сбилась со счета и уже не раз пропустила свою очередь платить за всех; к тому же у меня не осталось ни сил, ни средств для дальнейших возлияний.
Мы отправились на дискотеку, где тоже продавалось пиво, но не в бутылках, а в больших пластиковых стаканах; настроение у меня было далеко не радужное. Музыка оказалась совершенно неинтересной; то же самое можно сказать и о молодых людях, которые подходили к нашей компании, чтобы пригласить меня на танец. Даже когда меня пригласил Топек, я не смогла заставить себя выйти на танцпол. Глядя на танцующих, я ловила себя на мысли, что они являют собой нелепое зрелище. Как странно, что люди получают такое наслаждение от ритмичных телодвижений.
Мне подумалось, что танцы сродни сексу: тот же регулярный ритм, тот же предварительный этап, когда парочка еще только идет на площадку, то же слияние двух тел; разница только в том, что танцами с неподдельным удовольствием занимаются и маленькие дети, и глубокие старики. Я наблюдала такие сцены у нас в Общине и даже сама отдала дань танцам, когда мне внушили, что в них нет сексуального подтекста; рядом со мной увлеченно отплясывали стар и млад, и общая радость, не имевшая ничего общего с похотью, передавалась мне, даря ощущение чего‑то здорового и приятного.
Что касается моих собственных ощущений, эйфория танца приближалась к религиозному экстазу, а не к плотскому наслаждению; как будто меня мистическим образом вынимали из телесной оболочки и переносили в другую плоскость бытия, где отношения были чистыми, простыми и цельными, где царило спокойствие и понимание.
Конечно, путь к достижению таких ощущений через танец был сложным и долгим (я рисовала в своем воображении образы вращающихся дервишей и африканских шаманов, описывающих круги у ночного костра) и лишь в незначительной степени приближался к возвышенному ликованию верующего человека… но должна признать, это лучше, чем ничего, если «ничего» остается единственной альтернативой. По‑видимому, в нашем обществе, где безбожие и прагматизм развиваются по нарастающей, именно этим объясняется тяготение молодежи к танцам.
Насколько все‑таки странен человеческий род, подумала я, как будто сама прилетела с другой планеты.
А в голову лезло: мое место не здесь. Мое место – среди наших, и сейчас общее будущее оказалось в моих руках. Мне вдруг захотелось сбежать от этого шума, грохота и дыма; я попросила у Топека ключи, пожертвовала ему остатки моего пива, извинилась перед остальными и вышла в ясный, темный вечер, чтобы вдохнуть его прохладную свежесть, – как будто вырвалась из зловонной камеры после многолетнего заточения.
В мелькании слепящих городских огней звезд почти не было видно, зато луна беспрепятственно лила на землю свой безмятежный свет в преддверии скорого полнолуния.
Я еще побродила по городу, терзаясь противоречивыми мыслями, которые раздирали мою совесть и волю.
В какой‑то момент я остановилась на мосту через реку Келвин и, перегнувшись через каменный парапет, стала смотреть на темные воды, забыв о потоке машин и толпе прохожих.
Мало‑помалу я начала успокаиваться, хотя в голову по‑прежнему лезли непрошеные мысли. Их противоборство не давало перевеса ни одному лагерю, взаимонаправленные силы были равны, и враждующие стороны нейтрализовали друга, пришли в изнеможение, но не сдавались.
Будь что будет, говорила я себе. Завтрашний день уже приобрел определенные контуры, теперь надо запастись терпением и решать проблемы по ходу дела, а не ломать голову над конкретными планами. И вообще, утро вечера мудренее.
Кстати, не мешало бы выспаться.
Вернувшись в квартиру Топека, я повесила гамак у него в комнате, между платяным шкафом и изголовьем кровати – старинная мебель была достаточно массивной, чтобы выдержать мой вес, и настолько вычурной, что предоставляла весьма широкий и даже затруднительный выбор шишечек и прочих выступающих украшений. Я сбросила куртку, рубашку и брюки, улеглась в гамак и почти мгновенно уснула.
Прошло немало времени, и мне почудилось, что праздник жизни настиг меня даже здесь. И впрямь, ко мне на цыпочках приблизился Топек, который шепотом поведал о сказочной удаче: Стивен уступает им с новой телкой свою комнату, а сам ляжет здесь. Как мне и было обещано, такое соседство меня ничуть не потревожило: я проснулась рано утром, бодрая и полная сил, а он еще посапывал и фыркал, не приходя в сознание. Пока все спали, я умылась и оделась.
Гостиная была усыпана бесчувственными телами. Я вышла в прихожую и пристроилась у тумбочки, чтобы черкнуть записку Топеку и письмо Иоланде, а потом отправилась на улицу в поисках почтового ящика.
Софи, с которой я созвонилась накануне, сразу после разговора с мистером Уомерследжем, прикатила через полчаса на своем маленьком «моррисе», а я уже сидела у подъезда и жевала роллы, купленные в ближайшем магазинчике.
В джинсах и полосатой тенниске, с конским хвостом на затылке, Софи выглядела по‑летнему жизнерадостной. В машине она меня расцеловала:
– Видок у тебя никудышный.
– Спасибо на добром слове. Настроение тоже никудышное. Хочешь? – Я протянула ей бумажный пакет.
– Только что позавтракала. Ну‑с, – она хлопнула в ладоши, – куда прикажете?
– В городок Мочтай, это в Ланаркшире.
– Слушаюсь, – сказала она и включила зажигание.
Так начался этот день, а вместе с ним и последний, решающий этап моего похода.

***

Мне пришло в голову, что в свете моего осмотрительного решения о сокрытии дедовых проступков возвращение Жобелии в лоно семьи и Общины может обернуться нежелательными, даже роковыми последствиями. Где гарантия, что она будет держать язык за зубами, если завеса тайны все равно приоткрыта? Рано или поздно через домыслы и слухи жестокая правда выплывет наружу.
Но я не могла допустить, чтобы Жобелия закончила свои дни в богадельне. Там, конечно, довольно чисто, комната просторная, есть какая‑то возможность общения с другими обитателями, жалоб почти нет, но обстановка совершенно бездушная и холодная по сравнению с домашним уютом нашей Общины. Я не могла бросить старуху на произвол судьбы. Если даже ее возвращение заставит меня отказаться от некоторых планов – так тому и быть, коль скоро от этого зависит благополучие моей двоюродной бабки. Кроме того, я все равно дала себе клятву обнародовать истину, просто до поры до времени чутье подсказывало мне держать рот на замке.
Ладно, там видно будет.
В этот ранний час улицы были почти пусты. Я изложила Софи урезанную версию своей короткой, но продуктивной поездки с дядюшкой Мо, встречи с Мораг, посещения дома престарелых и совместного времяпрепровождения с братом Топеком. Об откровениях Жобелии пока умолчала; не упомянула ни расчетную книжку, ни десятифунтовую купюру.
– А что тебе понадобилось в библиотеке? – спросила Софи.
Я опустила голову:
– Да так, старые источники. Глаза бы на них не глядели. – Я покосилась в ее сторону. – Пока не готова об этом говорить.
Софи, улыбнувшись, бросила на меня быстрый взгляд:
– Понятно.
И – добрая душа – на этом успокоилась.

***

– Я прихожусь ей внучатой племянницей; мы ее забираем!
– Ну, знаешь ли, цыпочка, я за нее в ответе: мое дело – следить, чтоб проживающие не разбегались.
– О побеге речи нет, она добровольно возвращается в лоно семьи.
– Тебе хорошо говорить. А я почем знаю, что ты ей… это…
– Внучатая племянница, – подсказала я. – Можете спросить у нее. Она подтвердит.
– Она что хошь подтвердит. В голове‑то мухи.
Я бы попросила! Моя престарелая родственница иногда бывает немного рассеянной, но подозреваю, что отдельные симптомы, которые можно расценить как первые признаки склероза, обусловлены ее вынужденным пребыванием в таких условиях, которые не стимулируют деятельность центральной нервной системы, а большего ваше учреждение при всем желании предложить не может. Эмоциональная и духовная поддержка большого числа близких людей не замедлит благотворно сказаться на ее состоянии.
– Вот именно! – поддакнула стоявшая рядом Софи. – Ай, хорошо сказано!
– Благодарю, – кивнула я и опять обратилась к дородной матроне с неубедительно высветленными волосами, которая, собственно, и впустила нас в вестибюль пансионата.
Она представилась как миссис Джонсон. Форменный голубой халат, в каком была на дежурстве молодая санитарка двумя днями ранее, лопался у нее на бедрах.
– А теперь я намерена повидаться со своей родственницей.
– Повидайся, никто тебе не мешает, токо мне не докладывали, что ее заберут. – Покачивая головой, миссис Джонсон пошла впереди нас вглубь здания. – Мое дело маленькое. Начальству виднее. Мне‑то что.
Бабушка Жобелия, в компании других старушек, сидела на высоком стуле перед телевизором. На буфетной стойке были расставлены чайные принадлежности, и обитательницы пансиона – Жобелия, видимо, была здесь самой молодой – прихлебывали чай, с трудом удерживая дрожащими, скрюченными пальцами тяжеленные глиняные кружки. Жобелию выделяло многослойное красное сари, дополненное подходящим по цвету тюрбаном. Вид у нее был праздничный и оживленный.
– Наконец‑то! – воскликнула она при моем появлении, вперила взгляд в одну из подруг и громогласно высказалась: – Что ты теперь скажешь, старая дура? Говорила же я тебе: она взаправду сюда приходила! А ты: «померещилось, померещилось»!
Повернувшись ко мне, она подняла кверху палец, как будто хотела сделать важное заявление.
– Я все обдумала. Решено: еду к вам погостить. Вещи собраны. – Она расплылась в улыбке.
Миссис Джонсон глубоко вздохнула.

***

– Укротительница львов? Свят, свят! – приговаривала бабушка Жобелия, расположившись на заднем сиденье, когда мы ехали по пригородной местности в направлении Стерлинга.
– Не верьте ей, миссис Умм. – Софи шлепнула меня по коленке левой ладонью и рассмеялась. – Это она для красного словца. Я числюсь ассистенткой дрессировщика, но на самом деле убираю территорию и слежу за порядком.
– Выходит, львов там нет? – разочаровалась Жобелия.
Она сидела бочком, опираясь рукой на спинку моего сиденья. Ее пожитки целиком занимали багажник и все свободное место у нас под ногами.
– Почему же нет? – отозвалась Софи. – Есть и львы. Только их никто не дрессирует.
– Дикие, значит! – заключила Жобелия. – Час от часу не легче! Вы, надо думать, смелая девушка.
– Ну уж, – хмыкнула Софи.
– Точно, бабушка, – подтвердила я. – Смелая, да к тому же вон какая лихачка.
– Не болтай! – усмехнулась Софи.
– А тигры у вас есть?
– Есть, – сказала Софи. – Бенгальские. Тигр с тигрицей и пара тигрят.
– В Халмакистане раньше тоже водились тигры, – сообщила Жобелия. – Я‑то сама там не бывала, но по рассказам знаю. Да‑а‑а.
– А теперь не водятся? – спросила я.
– Нет, куда там! Думаю, их давным‑давно перебили, а кости продали китайцам. У них считается, будто тигровые кости обладают чудодейственной силой. Глупый народ.
– Жалко их, – сказала я.
– Жалко? Вот еще. Сами виноваты. Потому как нечего глупостями заниматься. Зато торговцы из них хорошие. Сметливые. Да. Этого не отнимешь. Что ни говори, а товар стоит ровно столько, сколько за него дают. Уж поверьте.
– Я имела в виду тигров.
Жобелия фыркнула.
– Скажи на милость, какая сердобольная. Известно ли тебе, что тигры нас пожирали? Вот так‑то. Это ж людоеды. – Потянувшись вперед, она похлопала Софи по плечу, – Скажите‑ка, мисс Софи, эти тигры, что живут у вас в сафари‑парке, рядом с нашей фермой, – они, часом, не убегут?
– От нас не убежишь, – авторитетно заявила Софи. – И потом, до фермы будет мили две, не меньше. В общем, нет, не убегут.
– И на том спасибо. – Жобелия откинулась назад. – Значит, можно спать спокойно. К тому же я сухая, как старая калоша. Тигр на меня не польстится. Ему молоденьких подавай, нежных, как вы с Исидой. Правильно я говорю? – Она ткнула меня в плечо и захохотала прямо мне в ухо. – Чтоб сочные были, аппетитные, правильно? А?
Я обернулась к ней. Она подмигнула и еще раз спросила: «Правильно?» – а потом раскопала в недрах сари носовой платочек и промокнула глаза.
Софи смешливо подняла брови. Я успокоилась и ответила ей улыбкой.

***

Мораг и Рики ждали нас в вестибюле того самого отеля, где останавливалась бабушка Иоланда. Накануне, после телефонного разговора с Софи, я дозвонилась Мораг в ее гостиничный номер в Перте, после чего они с Рики на одну ночь перебрались сюда.
– Привет, Ай. – Мораг смотрела не на меня, а на Рики, который смущенно отводил глаза. – Мы так решили: если ты разберешься с этим делом, то мы поженимся прямо на Празднике, но перед тем опробуем шотландские аквапарки. Будет здорово, да?
Взяв ее за руки, я засмеялась:
– Фантастика! Поздравляю!
Я поцеловала в щеку сначала Мораг, а потом и Рики. Он покраснел и буркнул что‑то невнятное. Софи и Жобелия присоединились к моим поздравлениям. В баре тут же была заказана бутылка шампанского, и мы подняли бокалы.
Теперь нужно было как‑то убить время. Службу в честь полнолуния устраивали поздно вечером. Рики пошел осматривать катальные горки местного бассейна, а мы, оставшись вчетвером, сели пить чай. Бабушка Жобелия блуждала среди своих воспоминаний, как знатная дама в цветущем, но запущенном саду. Мораг, одетая в джинсы и шелковый топ, сидела в непринужденной позе и крутила золотую цепочку на запястье. Софи поддерживала беседу. Я, как могла, прятала волнение. Жобелия ни словом не обмолвилась о тайнах, которые открыла мне во время нашей ночной беседы; впрочем, такую осторожность можно было в равной мере приписать и благоразумию, и склерозу.
Через некоторое время к нам присоединился Рики. Мы пообедали в ресторане, хотя было уже поздновато. Бабушка Жобелия начала зевать, и Мораг предложила ей вздремнуть у них в номере.
Потом Мораг и Рики отправились на водные горки. Мы с Софи вышли на свежий воздух, поглазели на витрины, обошли кругом замок и пересекли продуваемое сырым ветром незнакомое кладбище. С западной стороны, за широкой поймой реки Форт, виднелись деревья, обрамляющие речную излучину: там располагался дом Вудбинов, а за ним – Община. Я пыталась унять тошноту и нервозность.
В гостинице нас ждал переполох: Мораг и Рики собирались звонить в полицию, не найдя в номере бабку Жобелию. Тут она как ни в чем не бывало появилась из кухни, беседуя с шеф‑поваром.
Мы еще раз попили чаю. Я все время спрашивала у Софи, который час. Дело шло к вечеру. Жобелия поднялась в номер, чтобы посмотреть сериал, но очень скоро вернулась – без престарелых подружек ей было неинтересно. А потом настало время ехать: мы с Жобелией сели в машину Софи, а Мораг и Рики – в белый «форд‑эскорт».
Не прошло и десяти минут, как мы остановились перед Верхне‑Пасхальным Закланьем.

Глава 28

Припарковав машины у ворот, мы двинулись пешком по тенистой аллее. У меня сосало под ложечкой, сердце стучало гулко, как в пустоте.
– Хочешь, я с вами пойду? – предложила Софи, когда мы поравнялись с ее домом.
– Да, пожалуйста, – сказала я.
– Тогда вперед. – Она подмигнула.
Общими усилиями мы перевели Жобелию по мосту через реку Форт. Заметив плачевное состояние этой переправы, она хихикнула:
– Да, теперь верю: тигры здесь не пройдут!
Ступая по извилистой дорожке, мы медленно приближались к постройкам. Жобелия одобрительно кивнула при виде подправленной садовой стены, но осталась недовольна состоянием газона вокруг оранжерей и обругала виновниц потравы – двух козочек, которые лежали на траве, лениво пережевывая жвачку, и взирали на нас с беспардонным равнодушием.
Калитка, ведущая в сад, была закрыта. Так обычно и бывало перед большой вечерней службой. Мне пришло в голову, что нам все равно предпочтительнее выбрать окольный путь, и мы открыли дверцу оранжереи, чтобы пройти насквозь.
По пути Жобелия нюхала цветы и тыкала пальцем в кадки. Казалось, она ищет, к чему бы придраться. Я вытерла вспотевшие ладони о штанины брюк.
Тут меня как ударило. Пропустив остальных вперед, я поравнялась с Жобелией, которая разглядывала сложную систему трубок для подачи питательного раствора.
– Бабушка, – негромко окликнула я.
– Что, милая?
– Хочу спросить: ты кому‑нибудь рассказывала об этой книжечке, о деньгах и прочем… кроме меня?
На миг она пришла в недоумение, а потом отрицательно покачала головой:
– Нет, что ты, никогда. – Привстав на цыпочки, она понизила голос: – Но я рада, что поделилась с тобой, честно скажу. Прямо гора с плеч. А теперь, как по мне, лучше об этом и не вспоминать.
Я вздохнула. Все это хорошо, но моя уверенность дала трещину. Если мне до сих пор не приходило в голову задаться этим вопросом, сколько еще деталей я упустила из виду? Но пути назад не было. Софи, Рики и кузина Мораг ожидали у выхода из оранжереи. Я попыталась улыбнуться и осторожно взяла Жобелию под локоток.
– Идем, бабушка.
– Идем, идем. Труб‑то понавешали, а? Запутано все.
– Это правда, – сказала я, – все очень запутано.
Выйдя из оранжерейной духоты и влажности, мы оказались как раз у той самой двери, через которую я несколько дней назад пробралась в контору. Теперь надо было идти дальше, вдоль сараев, мимо старых автобусов и фургонов, переоборудованных под спальни и дополнительные теплицы. Жобелия постучала костяшками пальцев по металлическому каркасу.
– Ржавеет, – фыркнула она.
– Да, бабушка. – Я не стала доказывать, что каркас изготовлен из алюминия.
Мы вошли во двор с северной стороны и направились к особняку. В воздухе плыло нежное пение на языках, и у меня в горле застрял ком. Собравшись с духом, я на ходу заглянула в окна классной комнаты. Там кто‑то рисовал на доске цветными мелками. Похоже, сестра Анджела. Дети, сидя за партами, не сводили с нее глаз; некоторые тянули руки. Малышка Флора, старшая дочь сестры Гэй, поерзала на парте и заметила меня. Я помахала. Она радостно заулыбалась, помахала в ответ, высоко подняв ручонку, и что‑то выкрикнула. Все детские головы тут же повернулись в нашу сторону.
Я придержала дверь главного входа, пропуская бабушку Жобелию, Софи, Рики и, наконец, кузину Мораг.
– Как ты? – спросила я. Она похлопала меня по руке:
– Нормально. А ты?
– Поджилки трясутся, – призналась я.
Парадный холл полнился звуками пения на языках, доносившимися с левой стороны, из‑за двойных дверей актового зала. Дверь с противоположной стороны вестибюля открылась. На пороге с изумленным видом стояла сестра Анджела. Она по очереди оглядела Рики, Мораг и Жобелию. У нее отвисла челюсть.
– Сестра Анджела, – сказала я, – это Рики. Это сестра Жобелия. Сестру Мораг, надеюсь, представлять не надо. Ты позволишь? – Я кивнула в сторону классной комнаты.
– Неужто это крошка Анджела? – спросила Жобелия, когда мы гуськом входили в дверь. – Ты, поди, меня не помнишь.
– А… вообще‑то… так… да… но… дети, дети!
Анджела, повысив голос, захлопала в ладоши. Она представила гостей ученикам, и малыши – их было более десятка – послушно сказали: «Здравствуйте». Между тем пение на языках стихло.
– Будь добра, скажи моему деду, что его хочет видеть сестра Жобелия, – попросила я Анджелу.
Она кивнула и вышла из класса.
Жобелия опустилась на учительский стул:
– Надеюсь, отметки у всех хорошие?
– Да‑а‑а! – ответил ей нестройный детский хор.
Я взяла со стола чистый листок бумаги для заметок и сделала на нем короткую запись. Тут вернулась сестра Анджела.
– В общем… – Она не могла решить, к кому ей обращаться: ко мне или к Жобелии. – У него сейчас…
Она не договорила: в класс ворвался мой дед.
– Ты ничего не перепутала?.. – с порога начал он.
На нем была самая лучшая, молочно‑белая риза. При виде меня он остановился как вкопанный, но его лицо выражало скорее удивление, чем злость. Я склонила голову и сунула ему в руку маленький бумажный листок:
– Здравствуй, дедушка.
– Что?.. – Поглядев на этот листок, а потом на Жобелию, он растерялся.
Жобелия приветственно взмахнула рукой:
– Здравствуй, миленький.
Дед впился в нее глазами и выдавил:
– Жобелия…
После паузы он перевел взгляд на Софи и Рики, а потом уставился на Мораг, которая, сложив руки на груди, сидела на краешке учительского стола.
Стоя рядом с дедом, я шепнула:
– Разверни листок, дедушка.
– Это еще что? – Оправившись от первого потрясения, он гневно сверкнул глазами и побагровел. – Тебе, кажется, было ясно сказано…
Я положила руку ему на локоть и ровным тоном произнесла:
– Подожди, дедушка. Все изменилось. Посмотри на этот листок.
Нахмурив брови, он все же сделал то, что я просила.
Моей рукой на бумажке был выведен номер.
954024.
Я вдруг испугалась, что таким способом деда будет не пронять: слишком много воды утекло, кое‑что просто забылось. И действительно, он с озадаченным видом, не говоря ни слова, разглядывал эту записку.
Черт побери, подумала я. Всего‑навсего цепочка цифр. Утратившая для него всякий смысл. О чем я только думала? Видно, он не вспоминал этот номер все сорок пять лет и уж тем более не держал его перед глазами. Ай, Ай, какая же ты идиотка.
Это был личный армейский номер моего деда.
Мне показалось, прошла целая вечность. Но пока я кляла себя последними словами и соображала, как до него достучаться, он изменился в лице; злость мало‑помалу отступила. Дед вдруг обмяк, будто из него выпустили воздух, но потом, сделав над собой усилие, расправил плечи. Однако глубокие морщины состарили его на добрых пять лет. У меня защипало в глазах; к горлу подступила дурнота.
Дед смотрел на меня широко раскрытыми, блестящими глазами. Он побледнел как полотно. Разжавшиеся пальцы выронили записку. Подняв ее с полу, я почувствовала, что деда качнуло, взяла его под руку и подвела к столу. Мораг подвинулась, и он опустился на край столешницы, опустив глаза и часто дыша.
Жобелия подхватила его под руку с другой стороны:
– Что с тобой, миленький? На тебе лица нет. Да и то сказать, стареем мы, верно?
Дед пожал ей пальцы, а потом обратился ко мне.
– Сделай одолжение… – Тут он обвел взглядом Мораг, Софи и Анджелу. – Вы нас извините?..
Он встал. Казалось, ему было невдомек, что он опирается на мою руку. Насупившись, он заглянул мне в лицо, как будто не мог припомнить, где мы встречались, и я перепугалась, что с ним сейчас случится удар или инфаркт, а может, и кое‑что похуже. Но он произнес:
– Не откажешься немного пройтись?.. – и с усилием сделал шаг в сторону от стола.
Я держалась рядом. На пороге он обернулся:
– Еще раз просим нас извинить.
В вестибюле он помедлил – видимо, собирался с духом.
– Давай‑ка сделаем кружок по саду.
– Кружок по саду, – повторила я. – Да, так будет лучше…

***

И мы с дедом в последних проблесках дневного света вышли в сад, где я открыла ему все, что узнала о его прошлом, рассказала, из каких источников мне это известно, и умолчала лишь о том, кто именно и каким образом подтолкнул меня к этим поискам. Я показала ему копию газетного очерка и предупредила, что второй экземпляр отправлен Иоланде для передачи ее поверенным. Время от времени дед рассеянно кивал.
Еще я сказала, что Аллан долгое время всех обманывал, а этого спускать нельзя. Дед не выразил ни особого возмущения, ни даже удивления.
В дальнем уголке регулярного сада, возле спуска к реке, у нас есть каменная скамья, откуда виден илистый берег, поросший кустарниками и тростником. За рекой тянутся поля, огороженные лесополосой, а еще дальше, в заоблачной дали, встает гряда холмов, уходящая к горизонту.
На мгновение дед спрятал лицо в ладони, и я подумала, что вот‑вот услышу рыдания, но он с тяжелым вздохом опустил руки на колени и, повесив голову, стал разглядывать сбегающую к реке тропинку. Некоторое время я его не тревожила, а потом осторожно приобняла за плечи, готовая к тому, что он с негодованием отпрянет, сбросит мою руку и разразится гневной тирадой, но этого не произошло.
– Когда‑то я совершил ошибку, – заговорил он вполголоса, без всякого выражения. – Одну‑единственную ошибку, Исида; по глупости… В ту пору я был другим, не таким, как сейчас. Все последующие годы я старался… старался искупить свою вину… и у меня это получилось. Так я считаю.
Он говорил – и не мог остановиться. Я поглаживала его по спине и время от времени поощряла к продолжению. У меня по‑прежнему мелькала мысль, как бы с ним не случился приступ, но, вообще говоря, даже не верилось, насколько легко далась мне эта беседа и до чего я дошла в своем цинизме. Я не стала спорить, когда он заявил, будто в жизни только и делал, что расплачивался за свое преступление. Мне нужно было выиграть время, чтобы сделать окончательный выбор – либо в пользу разрушительной правды, либо в пользу лжи во спасение.
Я ощущала себя этаким Самсоном, которому ничего не стоит сокрушить стены храма. Перед глазами возникли дети, ученики сестры Анджелы: имела ли я право обрушить камни нашей веры на их невинные головы? Наверное, нет, равно как и не вправе была решать, стоит ли воспитывать их по законам веры, которая зиждется на низменной лжи.
Можно было, конечно, поступить так, как делают очень многие: поставить во главу угла свои корыстные интересы… да только трудно представить, куда бы завел меня такой курс. С одной стороны, я все еще вынашивала планы мести: потрясти нашу веру до самого основания, употребить власть, настоящую власть, которая, как я теперь убедилась, сосредоточена у меня в руках, и направить ее против тех, кто причинял мне зло, а потом, наблюдая за разрухой и хаосом как бы отстраненно, с высоты своего положения, приготовиться собрать обломки, чтобы склеить их по‑новому.
С другой стороны, я ужасалась собственным апокалиптическим замыслам и желала только одного: чтобы все, по возможности, вернулось на свои места, будто этой заварухи не было и в помине, но чтобы залогом моего прочного положения сделались знания и тайная власть, а не наивность и блаженное неведение.
А с третьей стороны, мне хотелось бежать прочь сломя голову.
Что же выбрать?
Дед наконец‑то распрямил спину.
– Итак, – сказал он, повернувшись в сторону особняка. – Говори, Исида, чего ты хочешь.
Сидя на холодной каменной скамье, я и сама стала жесткой, бесчувственной и холодной, как камень.
– А как ты думаешь? – равнодушно ответила я вопросом на вопрос.
Он обратил на меня взгляд, полный муки, и я на мгновение почувствовала себя стервозной и мелочной.
– Не рассчитывай, что я уйду, – быстро проговорил он, рассматривая гравий под ногами. – Это было бы нечестно по отношению к нашим. Люди мне доверяют. Полагаются на мою силу. На мое слово. Мы не вправе их бросить. – Он стрельнул глазами в мою сторону.
Я не отреагировала.
Тогда он воздел глаза к небу.
– Могу подвинуться. Дать тебе место. Разделим ответственность. Ведь я был вынужден с этим жить, – посетовал он. – Столько лет вынужден был с этим жить. Теперь твой черед взвалить на себя этот груз. Если справишься.
– Думаю, справлюсь, – ответила я.
Он опять стрельнул на меня взглядом.
– Что ж, по рукам. Остальным ничего знать не надо. – Он кашлянул. – Для их же блага.
– Пожалуй.
– А как быть с Алланом? – Дед по‑прежнему отводил глаза.
Ночной ветерок разносил птичьи трели над лужайками, цветниками и гравиевыми дорожками, но вскоре улетел в другую сторону.
– Уверена, это он подбросил мне в рюкзак баночку жлоньица, – сказала я. – Хотя мог бы поручить расправу кому‑нибудь другому. И письмо от кузины Мораг тоже подделал он.
– Подделал?
– Она не писала два месяца. У нее не было намерения приезжать на Праздник, это правда; но все остальное – фальсификация.
Я рассказала, что поездка, которую планировали Мораг и ее менеджер, сорвалась в последнюю минуту. Рассказала, как Аллан оклеветал меня перед Мораг, чтобы она на пушечный выстрел не приближалась ко мне и к Общине.
– Значит, он обзавелся мобильным телефоном? – качая головой, переспросил дед, когда разговор зашел о происках Аллана. – То‑то я вижу: что ни ночь, крадется в контору. – Он тяжело вздохнул и вытер нос платком. – Ну, думаю, женщина у него, или наркотиками балуется, или еще что‑то…
Ссутулившись, дед уперся локтями в колени и стал комкать в ладонях носовой платок.
– До меня дошли слухи, что во время моего отсутствия он… помогал тебе в пересмотре «Правописания», – сказала я.
Мы встретились глазами, но дед не выдержал моего взгляда.
– Скажи, дедушка, какие конкретно изменения подсказал Аллан?
Похоже, ему было физически трудно выдавливать слова; он стал отчаянно жестикулировать:
– Он… Мы с ним…
– Попробую угадать, – сказала я, пряча волнение. – Ты услышал глас Божий: надо восстановить правило первородства, чтобы после твоей смерти управление Орденом перешло по наследству к Аллану, а не ко мне. – Я сделала паузу, ожидая ответа, но дед промолчал. – Так или не так?
– Да, – тихо отозвался он. – Примерно так.
– А високосники… какова будет наша роль? Что нас ждет при новом порядке?
– Всеобщее уважение, – сказал он, отводя глаза. – Но…
– Но без власти.
Дед молча кивнул.
Мне было видно только его спину. Он все так же теребил платок.
– Полагаю, надо вернуться к прежним правилам, не возражаешь? – тихо спросила я.
– Вот, значит, какова твоя цена, – с горечью произнес он.
– Можно и так сказать, если угодно, – подтвердила я. – Моя цена – восстановление в правах. Мое восстановление в правах. Этого я и добиваюсь.
Он взвился и опять полыхнул гневом:
– Нельзя же, в самом деле… – начал он на повышенных тонах, но быстро осекся.
– Вот что мне приходит в голову, дедушка, – сказала я мягко и терпеливо. – Если как следует прислушаться, то глас Божий обязательно присоветует тебе что‑нибудь дельное. Как ты считаешь?
Некоторое время дед сидел молча, а потом оглянулся на меня: его глаза увлажнились.
– Я не какой‑нибудь шарлатан, – с глубокой обидой возразил он. – Мне ясно помнится, какие ощущения, какие слова… снизошли на меня тогда, в самом начале. Просто с тех пор…
Мерно покачивая головой, я раздумывала, стоит ли упоминать о видениях Жобелии, но в конце концов только и сказала:
– Никто не обвиняет тебя в шарлатанстве.
Он в который раз отвел глаза, намотал на пальцы носовой платок, потом досадливо фыркнул и убрал его в карман.
– Что тебе нужно от Аллана?
Я объяснила.
Он кивнул.
– Что ж, – облегченно выдохнул он, – раз так, поставим его перед фактом.
– Это наш долг, – подтвердила я.
– У твоего брата есть… кое‑какие идеи, – с некоторым сожалением произнес дед.
– Интересно, какие же? Как вымогать деньги у наших последователей?
– Не это главное. Он разработал планы совершенствования Ордена и нашей веры. По его мысли, нам необходимо двигаться вперед, в следующее столетие. Основа для дальнейшего роста уже заложена: теперь нужно проповедовать наше учение, перенимать опыт других конфессий, активизировать деятельность миссионеров за рубежом и осваивать новые регионы в Европе, в Америке и в странах третьего мира – для начала, к примеру, получить там лицензии на занятие бизнесом. Мы могли бы создать уникальный рынок продуктов питания, извлечь немалую выгоду из… – Видя, что я отрицательно качаю головой, он умолк.
– Нет, – отрезала я. – Это все не по мне, дедушка. Он открыл рот, собираясь поспорить, но тут же потупился, вздохнул и втянул голову в плечи:
– Как знаешь. – И больше ничего не добавил.
– Скажи, а эти… прошения о подачках уже разосланы? – спросила я, не скрывая презрения.
Дед украдкой покосился в мою сторону.
– Нет еще, – устало ответил он. – Мы решили дождаться Праздника и посмотреть, кто к нам приедет. А там, по возможности, договориться лично.
– Ясно. Мне кажется, нам ни к чему такие договоры – ни устные, ни письменные. Как ты думаешь?
Он опять ссутулился.
– Думаю, теперь они не понадобятся.
– Вот и хорошо, – сказала я. – Кстати, мое полноправное участие в Празднике любви теперь тоже не понадобится, поскольку на примете уже есть пара новобрачных: Мораг и Рики. А я для этого еще не созрела. И, возможно, никогда не созрею. Впрочем, поживем – увидим. – Помолчав, я добавила: – Ты уж извини.
Не знаю, дошел ли до него смысл моих слов: он только пожал плечами и тряхнул головой:
– Дело твое.
– Значит, договорились. – Меня охватило бьющее через край ликование. – Что ж, – я положила руки на колени, – не пора ли нам обратно?
– Пошли. – Дождавшись, когда я встану, он тоже поднялся со скамьи.
В небе запел жаворонок.
– Давай зайдем в библиотеку и вызовем туда Аллана, – предложила я. – Посмотрим, как он будет выкручиваться. Не возражаешь?
– Не возражаю, – уныло ответил он.
– Отлично.
Я пошла по дорожке, но вскоре спохватилась, что не слышу дедовых шагов. Обернувшись, я увидела, что он стоит на месте и смотрит мне вслед с какой‑то странной ухмылкой.
– Что такое, дедушка?
Он кивнул, точно в ответ своим мыслям, и сощурил глаза. Мне стало не по себе: а вдруг он сейчас отбросит маску спокойствия и взбунтуется, начнет браниться и кричать или, еще того хуже, бросится на меня с кулаками.
Напружинившись, я уже была готова дать деру.
Между тем его улыбка становилась шире, а глаза изучали мое лицо: вроде как оно казалось ему незнакомым. Когда он заговорил, в его голосе, если не ошибаюсь, звучало восхищение:
– Гляди‑ка. – Он опять кивнул сам себе. – Вот что значит моя порода!
Наши глаза встретились. Я с улыбкой предложила ему руку. После некоторого колебания он взял меня под локоть, и мы неспешно, бок о бок, двинулись к дому.

Глава 29

– Что? – заорал Аллан.
– Покаяние, – спокойно повторила я. – Или изгнание. Прямо сейчас ты выйдешь перед всеми и признаешься, как морочил им головы, как оклеветал меня, как лгал и мне, и Мораг, и нашему Основателю – всем без исключения.
– Ах ты… сучка, вот ты кто, сестренка!
Аллан с проклятиями отшатнулся от окна, подле которого рядом со мной стояли Мораг, Софи и Рики, и заметался по библиотеке из угла в угол, то и дело запуская растопыренную пятерню себе в шевелюру. Потом он завертелся волчком возле деда, который сидел в кресле и загораживал собою дверь в коридор. За стенкой, в классной комнате, Жобелия по‑прежнему беседовала с детьми. Служба в честь полнолуния была приостановлена, Капли читала вслух выдержки из «Правописания», а мы держали совет в библиотеке. Здесь, среди книжных полок и запаха старинных книг, я всегда чувствовала себя уверенно.
Бухнувшись на колени перед нашим дедом, Аллан стал трясти подлокотники кресла.
– Сальвадор! Основатель! Дедушка! – кричал он. – Останови ее! Неужели ты не видишь, что она затевает?
Дед покачал головой и отвернулся. Он пробормотал что‑то себе под нос, но я не расслышала.
Вскочив на ноги и замахнувшись кулаком, Аллан бросился ко мне. Рики, похоже, сообразил, от кого тут все зло, и с грозным видом выступил вперед. Аллан остановился в нескольких шагах. Его серое облачение было такого же покроя, как у деда.
Глядя в глаза моему брату, я сохраняла бесстрастное выражение лица и не повышала голос.
– Ты перед всеми скажешь правду о том, как подбросил мне в мешок жлоньиц, – продолжала я. – Кроме того, ты должен признаться, что прямо здесь, в самом сердце Общины, не раз звонил по мобильному телефону, чтобы обтяпывать свои грязные дела и дурить Мораг и дядю Мо.
– Ха! – рассмеялся Аллан мне в лицо. – Не многовато ли я тебе должен? Больше ты ничего не хочешь?
– Еще я хочу, чтобы ты признался, как распускал слухи, будто я соблазняла деда, и как ты пытался на него повлиять, чтобы подогнать «Правописание» под свои корыстные, далеко идущие планы.
– Спятила! – Вытаращив глаза и тяжело дыша, он оглядел присутствующих, покрылся испариной и снова захохотал. – Она спятила! – сообщил он Софи, Мораг и Рики, а потом повернулся к Сальвадору, который не сводил взгляда со своего внука. – Она спятила! Совсем сдурела, говорю я вам! Слышите, что она мелет? Или вам все равно?
– Ты отметаешь эти обвинения? – холодно спросил Сальвадор.
– Полностью! – выкрикнул Аллан и развернулся ко мне.
Я медленно подняла глаза на Мораг, которая стояла рядом со мной, сложив руки на груди. Аллан переводил взгляд с нее на меня, а потом часто‑часто заморгал.
– Мне кажется, дедушка, – сказала я, – ты собирался попросить у моего брата ключ от его конторского стола. С этим ключом он не расстается – носит его на шее.
– Что скажешь, Аллан? – спросил дед.
Аллан повернулся к нему лицом.
– Раз так, – бросил он и набрал побольше воздуха, – хорошо. – Он издал короткий, нервный смешок. – У меня действительно есть мобильник. Подумаешь! Велика важность. Я им пользуюсь для общего дела. Для общего дела. И вообще, он лежит у меня на всякий пожарный… Ладно, допустим, из писем Мораг вымарана пара строчек, но, дедушка…
Ноги сами понесли меня к нему.
Он, видимо, услышал мои шаги, но не успел развернуться; я сгребла обеими руками складки его ризы и стала молотить кулаками ему в грудь. Аллан даже попятился и уперся плечами в дверной косяк, рядом с дедовым креслом. Я подняла глаза: его глаза были навыкате, из открытого рта прямо мне в лицо вырывалось затрудненное дыхание.
Я впечатала его в дверной наличник, дрожа от ярости.
– Послушай, брат, – зашипела я, все еще держа его за грудки. – Ты, кажется, туго соображаешь. Мне известен каждый твой шаг. Твои подлости я знаю наперечет, и дед тоже. Этот разговор состоялся с его ведома. От первого слова до последнего. Подтверди, дедушка! – потребовала я, не глядя в его сторону.
Аллан не выдержал моего взгляда и униженно смотрел в пол.
– Да, это правда, Исида, – вполголоса ответил дед.
Глаза Аллана, готовые вылезти из орбит, опять устремились на меня. Над верхней губой выступили капли пота.
– Что, брат, теперь дошло? – спросила я. – Не отступлю ни на йоту. Никаких компромиссов, никаких уговоров. Будешь делать, как скажу я, как скажет дедушка, или вылетишь отсюда к чертовой матери! – От моего резкого толчка он стукнулся затылком об откос – Усек?
Будь у меня побольше силенок, я бы, наверно, оторвала его от пола. По правде говоря, мне удалось его одолеть только потому, что моя вспышка ярости застала его врасплох.
Теперь он смотрел на меня в упор. Его лицо стало бледным как мел. Дыхание пахло мятой. Судорожно сглотнув, он попытался отцепить мои руки.
– Полегче, Айсис, – дрожащим голосом заговорил он. – Зачем так переживать? Побереги свои…
– Ах ты, кусок дерьма! – Я дошла до белого каления. – Хотел меня погубить; собирался извратить все, чем жива Община; врал без зазрения совести, в угоду своим грязным замыслам, а теперь шутить вздумал?
Одной рукой я оттянула ворот его ризы, а другой рванула цепочку, на которой болтался ключ. Аллан завопил; цепочка лопнула у него на загривке. Я отступила назад, а он, испепеляя меня взглядом, потирал шею. На скулах перекатывались желваки.
– Шутить так шутить, Аллан. – У меня защипало в глазах, уши сверлил пронзительный звон; я взвесила в кулаке цепочку с ключом. – Либо ты прилюдно во всем покаешься, и немедленно, либо уберешься отсюда ни с чем. Если ты не скажешь людям правду, это сделаем за тебя мы с дедом. Заберем твой мобильник, устроим обыск в конторе и у тебя дома, перевернем все вверх дном, а с утра пораньше, к открытию банка, отправимся в Стерлинг, чтобы ты не смог наложить лапу на общие деньги, понятно? По‑моему, ты оказался… как это говорится, – не при делах. Тебе ведь знакомо такое выражение, брат?
Трясущимися руками Аллан поправил ворот и снова обратил взгляд на Сальвадора, понуро сидящего в кресле.
– Дедушка! – Аллан чуть не всхлипывал. – А как же недавние откровения, которые должны войти в священный текст? Их ведь нужно…
– Спустить в унитаз, братец, – сказала я. – Вместе со всеми твоими планами.
Аллан даже не посмотрел в мою сторону.
– Дедушка! – повторно воззвал он. – У нее мозги набекрень. – Он нервно хохотнул. – Ты ведь не допустишь…
– Молчать! – рявкнул дед, глядя в пол.
Его голос заполнил всю библиотеку. Даже я вздрогнула. А про Аллана и говорить нечего: он пошатнулся и судорожно задергался, как будто через него пропустили ток.
Дед медленно поднял глаза и повернулся к моему брату.
– Делай, что она говорит. – Он тряхнул головой и буркнул себе под нос: – Не тяни время. – Его глаза опять вперились в пол.
Аллан непонимающе уставился на деда, потом перевел взгляд на меня. В его лице не было ни кровинки. Губы задергались, но слова вылетели не сразу.
– И что я буду иметь… – хрипло начал он, но вынужден был пару раз сглотнуть. – Что я буду иметь, если… если соглашусь на это… нелепое покаяние?
Я сделала глубокий вдох и выдох. В упор посмотрела на деда. Момент настал.
– Ты сохранишь почти все, что принадлежит тебе сейчас, Аллан, – объяснила я. – Вернее, то, что, по нашему мнению, принадлежит тебе. Полагаю, тебя ждет искупительное паломничество в Ласкентайр, но после этого ты сможешь вновь заняться бухгалтерией фермы. Разумеется, отныне у меня будет неограниченный доступ ко всем гроссбухам и счетам. И вообще ко всей документации. Но самое главное – я буду собственноручно подписывать все чеки и санкционировать расходы.
– Но такого даже дед не требует! – запротестовал Аллан.
Ну и что? А я требую. – Я помолчала. – На тебе, Аллан, будет управление фермой, а я займусь делами Общины и всего Ордена; на положение деда это никак не повлияет: он останется нашим Основателем и Блюстителем. К тому же ему не придется снисходить до рутинных обязанностей, которые до сих пор оставались в твоей компетенции. Их я беру на себя. Надо оповестить всех членов Общины, что теперь они подчиняются Основателю и мне. – Тут я пожала плечами. – Ну и, возможно, какому‑нибудь официальному органу: выборному правлению или комитету. Это мы решим. Я попрошу, чтобы люди высказали свои предложения. У тебя тоже будет право голоса, когда ты вернешься из паломничества.
Теперь Аллан выглядел почти уморительно. Он то открывал, то закрывал рот и моргал глазами, не в силах постичь происходящее. Напоследок он с умоляющим видом обернулся к деду.
– Дедушка? – Голос у него дрожал.
Но дед по‑прежнему смотрел в пол.
– Как скажет Светлейшая Исида, так и будет, – негромко изрек он.
Аллан вытаращил глаза.
Я обернулась к окну, возле которого ожидали остальные. Рики совсем заскучал. Мораг так и стояла, сложив руки на груди. Несмотря на свой хмурый вид, она все же подбодрила меня еле заметным движением губ. Софи оцепенела от ужаса, но, когда я подмигнула, на ее лице мелькнула широкая, хотя и немного нервная улыбка. Я опять повернулась к Аллану.
Мертвенно‑бледный, он вытянул перед собой руки. Его голос прозвучал как из бочки:
– Как скажешь.

***

Сидя в небольшом деревянном кресле, установленном на возвышении в зале собраний, я обводила глазами изумленные лица. Мой брат стоял передо мной на коленях; он сдвинул в сторону таз с теплой водой, принял из рук деда полотенце и принялся осушать мне ступни.
После возвещенного дедом публичного покаяния лицо Аллана все еще было мокрым от слез. Признание вины было кратким, но всеобъемлющим; по‑моему, брат сказал все как на духу. Ответом ему стало гробовое молчание, которое вскоре сменилось таким оглушительным ревом, что деду пришлось употребить всю мощь своего авторитета (и голоса), чтобы унять собравшихся.
Дед потребовал тишины еще раз, чтобы возвестить запоздалую церемонию, безосновательно отмененную несколько дней назад, при моем возвращении; он доверил Мораг поднести к возвышению таз с водой и полотенце. Кое‑кто ахнул, когда она отделилась от дальней стены актового зала, но одного грозного взгляда Основателя хватило, чтобы навести порядок.
Пока Аллан при потрясенном молчании зала вытирал мне ступни, по его лицу покатились свежие слезы, отчего церемония несколько затянулась.
Наконец дело было сделано, Аллан спустился со ступенек и занял место среди паствы, а я, босая, поднялась с кресла и выпрямилась во весь рост; тогда дед в очередной раз призвал к тишине и, оставив меня у аналоя одну, сел на скамью в первом ряду.
Такое неслыханное развитие событий вызвало новую волну ропота и аханья. Мне пришлось выждать.
В наступившей тишине я оглядела знакомые лица и улыбнулась. Мои побелевшие пальцы вжимались в гладкую, твердую деревянную поверхность аналоя.
Почему‑то мне пришла на память лисица, которую я подняла с земли много лет назад. Вспомнилось едва ощутимое, легкое, как перышко, шевеление. С той самой минуты меня не покидал вопрос, что же я тогда почувствовала – свой собственный пульс или удар сердца зверька; а если это было лисье сердце, то почему животное оставалось неподвижным до нашего прихода (даже когда Аллан ткнул тельце палкой), и правда ли то, что лисицу настигла смерть и только мой Дар – действуя на расстоянии, без прикосновения, что вдвойне удивительно, – вернул ее к жизни.
Неужели мой Дар оказался реальностью? Неужели он – подлинный? Можно ли утверждать наверняка? Все эти вопросы – или, точнее, разные стороны одного вопроса – касались состояния дикого зверька, которого мы с Алланом еще детьми нашли в скошенной траве.
Трудно сказать. Какое‑то время я рассчитывала, что ответ обозначится сам собой, но теперь свыклась с мыслью, что останусь в неведении, – и словно гора с плеч: а так ли это важно? На самом деле важно было совсем другое, глядя на эти потрясенные, озадаченные, изумленные, а подчас даже испуганные лица, я ощущала, что воздействую на расстоянии, и это была ощутимая сила, это был знак веры – моей веры в себя вкупе с нашей общей Верой.
Истина, промелькнуло у меня в голове. Истина – вот самая могущественная власть. Это наивысшее имя, которое мы даем нашему Создателю.
Глубоко вздохнув, я вздрогнула от резкого, мимолетного головокружения, которое зарядило меня энергией и бодростью, придало сил, спокойствия и мужества.
Я прочистила горло и сказала:
– Хочу поведать вам одну историю.

Примечания

С. 8. Возвышенный мыс, на котором мы живем, зовется Верхне‑Пасхальное Закланы. – В описанной части Шотландии существует мыс под названием Нижне‑Пасхальное Закланье; остальные географические названия – подлинные.
С. 13. Хаггис – шотландское национальное кушанье: род острой колбасы из бараньего ливера с добавлением овсянки; пакора – блюдо индийской кухни: жаренные во фритюре пирожки, обычно с начинкой из овощей со специями.
С. 20. …«пения на языках»… – В некоторых христианских сектах (например, у харизматов) практикуется так называемое «говорение языками» (своего рода пение), при котором нечленораздельные звуки выдаются за божественное вдохновение. Ср. Первое Послание к Коринфянам: «Ибо, кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу, потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом» (14:2); «Желаю, чтобы вы все говорили языками…» (14:5).
С. 68. …милленаристскую секту… – Милленаристы, или хилиасты (от греч. chilioi – тысяча), – приверженцы учения о том, что на земле наступит тысячелетнее царство Иисуса Христа, а дьявол будет скован, «дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет» (Откр 20:3).
…приверженцы этого культа… убеждены, что спасение вырастает из оружейного ствола. – Ср. высказывание Мао Цзэдуна: «Политическая власть вырастает из оружейного ствола».
С. 69‑70. …на баритоне (этот инструмент похож на виолу да гамба, но имеет дополнительный набор симпатических струн)… – Баритоном также называется один из видов мундштучных духовых инструментов.
С. 70. Наан – маленький индийский хлебец.
Стови – традиционное шотландское блюдо из мяса и картофеля с овсяными лепешками.
С. 108. Старый шотландский фунт. – Три шотландских банка выпускают свою валюту (шотландский фунт), которую неохотно принимают в других частях Соединенного королевства.
С. 113. Пасти – шотландское и корнуэльское блюдо: запеченное в тесте мясо с морковью.
С. 128‑129. «Четыреноги – хорошо». <…>«Двеноги – плохо!» – Цитата из романа Дж. Оруэлла «Ферма животных» (в других вариантах – «Скотский хутор», «Скотный двор»).
С. 144. Как раз в это время мистер Оруэлл… писал роман, который вполне мог бы озаглавить «Тысяча девятьсот сорок восьмой». – Имеется в виду роман‑антиутопия Дж. Оруэлла «1984».
С. 182. Эверидж, Эдна – комический женский персонаж, исполняемый на эстраде и телевидении австралийским актером Барри Хамфрисом.
С. 248. Дворец Линлитгоу – памятник архитектуры XV века; излюбленная резиденция шотландских королей, место рождения Марии Стюарт.
С. 251. «Зависть к яичникам» – перефразирование выражения «зависть к пенису», которое использовалось приверженцами учения 3. Фрейда.
История Кореша… Припомни: Вэко… – Дэвид Кореш – глава тоталитарной секты «Ветвь Давидова», чья база в г. Вэко (тж. Уэйко), штат Техас, была сожжена федеральными агентами в 1993 г.; во время штурма погибло более 70 человек.
С. 252. …я не выгораживаю тех, кто подложил бомбу в Оклахома‑Сити… – В результате крупного террористического акта, совершенного в Оклахома‑Сити 19 апреля 1995 г., погибло 168 человек, в том числе 19 детей. Подложивший бомбу Тимоти Маквей таким образом «отомстил» федеральным властям за погибших при штурме Уэйко.
Фрэнк Заппа (1940‑1993) – один из самых влиятельных рок‑музыкантов и композиторов второй половины XX в.
С. 253. Хомейни, аятолла (1900‑1989) – глава государства Иран после свержения шаха в 1979 г., лидер исламского фундаментализма в XX в.
Кахане, Мартин Дэвид (Майкл Кинг, 1932‑1990) – лидер израильского ультраправого движения, родившийся в США.
С. 344. Открытый университет – заочный народный университет в Англии, который проводит циклы лекций по радио и телевидению и не требует от поступающих аттестата о школьном образовании.
Елена Петрова